— Гранин на связи, — донеслось из мембраны. — С кем говорю?

Майор передал рацию мне. Борька тут же заорал в микрофон:

— Данилыч! Ай да Гранин! Ай да сукин сын, как говаривал когда-то Пушкин. Вспомнил меня, ты, пожиратель документов?

Мы все трое взорвались от хохота: Павел Данилович там — в стенах КБ, я и Борька здесь — в салоне машины.

— Как не помнить, паршивец? — гудел наш милый сердцу майор. — Рану на жопе, небось, уже всему фронту показал? Геббельс еще не увидел?

— Надо будет, покажу и Геббельсу, — ржал довольный боец.

После взаимных приветствий и шуток, к связи подключился Илья Федорович:

— Где вы сейчас?

Я передал рацию особисту. Тот обрисовал ситуацию. Первые пригороды Берлина — вот они, перед нами. Громыхала артиллерия. Двигались танки. Шли колонны пехоты. В небе рвались взрывы воздушного боя. Косили очередями зенитки. Мы въезжали на окраины столицы рейха, в которой по-прежнему заседали нацистские бонзы.

— Хорошо. Вас встретят на пропускном пункте, когда будете въезжать в сам город. Там уже стоят наши оцепления. Немец отходит к центральной площади, выставляя эшелон защиты вокруг Имперской канцелярии. По слухам, Борман и Гиммлер уже скрылись из бункера. Остался Геббельс — он-то и руководит последним эшелоном защиты Берлина.

— А Гиммлер, собака, куда бежал? — крикнул Борька. — И Борман?

— По сведениям разведки союзников, один отправился в Южную Америку, второй… — Илья Федорович выдержал паузу, — второй… в Антарктиду.

При этих словах майор на переднем сиденье вскинул брови. Заморгал потрясенно глазами.

— Как будете проезжать КПП, представьтесь, — напутствовал Илья Федорович. — Пароль прежний: «Красная Заря». Капитан усиления будет предупрежден о вас. Снабдит общим на всех пропуском.

Услышав незнакомый ему позывной: «Красная Заря», контрразведчик выгнул брови еще выше.

— Понял, вашбродие! — хохотнул Борька, любовно поглаживая трофейный автомат. — Я капитану свою рану на заднице покажу, он вмиг нас пропустит.

— О твоей ране на жопе знает уже вся страна, боец! — пошутив, закончил связь Илья Федорович.

Машина петляла по улицам. В освобожденных от немца кварталах уже стояли миловидные девушки-регулировщицы, направляя потоки машин в огромный разрушенный город. Иногда приходилось останавливаться в пробках. При раскатах артиллерии мимо нас проезжали колонны грузовиков, Чадили походные кухни. Шли санитарные части с обозами обеспечения. Громыхали танки и минометы. Местные жители с белыми флагами кидались русским солдатам навстречу, припадая к ногам. Иные плакали от счастья, иные от радости. Сотни стариков и юных ребятишек кидались к русским иванам, как они называли солдат, с распростертыми объятиями. Впереди застопорили улицы пять или шесть баррикад. У их завалов шел бой. Фанатики эсэсовцы не желали сдаваться. Кое-где в репродукторах еще гремел голос Геббельса, записанный на пленку, очевидно, дней десять назад: