массу и сдвинуть ее с мертвой точки. Социальная революция — утопия. Спасение только в самобытном культурном развитии народа, в его самочинном религиозном и моральном оздоровлении… И я с жадным любопытством и удвоенной энергией принялся за изучение раскола и сект в их прошлом и настоящем. Мне уже мерещились в недалеком будущем статьи, которые я напишу на эту тему. Года через три я их и написал (под заглавием «Культурные пионеры»); из них три появились в журнале «Слово» в 1878–1880 годах 11 , а одна в «Русских ведомостях» (Скворцова) в 1879 году. Это были мои начальные литературные опыты, проба пера, — и в Собрание сочинений я, разумеется, их не включил. Занятия сектантством и расколом были одним из результатов «вторжения жизни» в мою рабочую «келью». Но, попав туда, мои раскольники и сектанты стали незаметно превращаться из факта «живой жизни» в предмет живого научного любопытства. И вот тут-то стало сказываться, что, по коренным свойствам и «вкусам» моего ума, я совсем не приспособлен к историческим изучениям, — и мое научное «призвание» — другое: психология, наука, которою тогда я не занимался (лишь кое-что успел прочитать, в том числе первый том «Об уме и познании» Тэна, в переводе Страхова). Но выходило так, что факты, с которыми я имел дело, например, те же раскольники и сектанты, а также и разные другие, сами собой поворачивались ко мне своею психологическою стороною. И я изучал не столько историю, быт и верования и т. д. раскольников и сектантов, сколько психологию их истории, быта, верований. Я заметил это лишь несколько лет спустя, когда с достаточной ясностью определился этот натуральный психологизм моего мышления и когда я (уже в 80-х годах) с жадным любопытством набросился на психологическую и частью психиатрическую литературу, в которой многое казалось мне как бы «своим», заранее предугаданным, и где я интеллектуально чувствовал себя «дома», в своей сфере. Но это обнаружилось и дало свои плоды значительно позже (в конце 80-х и в 90-х годах). В данное же время (вторая половина 70-х годов) моя собственная психология — молодого человека, ищущего своего пути в жизни и своего дела в науке и литературе, не была ясна мне самому и не являлась предметом сознательного размышления и рефлексии. Я только чувствовал, что переживаю затяжной кризис, обусловленный постоянным вторжением «веяний жизни» в мой внутренний мир. «Жизнь беспокоит (или трогает)», — мог бы я тогда сказать словами Обломова, с психикой которого (кстати упомянуть) у меня есть кое-что общее…