добродушной усмешкой — как на чудака, «не от мира сего», что меня не огорчало и не задевало. Жилось мне хорошо, — но меня влекло к другой жизни. С годами это влечение усиливалось, — и когда, лет через десять после окончания гимназии, я узнал, что наше богатство рухнуло и что теперь мне придется самому зарабатывать средства к жизни (а я был женат и имел дочь), — я только облегченно вздохнул и сразу почувствовал себя на своем месте, на той ступени общественной лестницы, на которой мне и надлежит быть, соответственно прирожденным свойствам моей натуры. Повторяю, ничего идейного тут не было и нет, — и это факт не морального, а чисто психологического порядка. Так вот, взамен моральной идеи «долга перед народом» у меня было и есть психологическое тяготение к трудовой интеллигенции, в среде которой я чувствую себя вполне на своем месте, — не отрицая для других права чувствовать себя хорошо на всех других местах существующего общественного строя, кроме, разумеется, тех, которые обладают магическим свойством превращать порядочного человека в «подлеца своей жизни», по меткому слову одного из героев Островского 14 . После всего сказанного легко понять, почему так не понравилось мне в журнале «Вперед» деление смертных на социалистов-праведников и несоциалистов-отступников, врагов народа, почему программа Лаврова, как и программа его противников («бунтарей») одинаково возбуждали во мне как бы досаду и сожаление, что хорошие и умные люди проповедуют мысли столь сомнительной доброкачественности… Несколько позже, лично познакомившись (в Петербурге) с кружком «радикалов», я сразу понял, что эти люди гораздо интереснее и сложнее того облика, какой создался в моем воображении на основании статей журнала «Вперед» и других запретных изданий. И я превосходно чувствовал себя в этой среде, приобрел в ней друзей, искренно ко мне расположенных. Я проникся глубоким чувством пиетета к героям и, в особенности, к героиням «хождения в народ» (процесс 50-ти) 15 . Лидия Фигнер, Софья Бардина и другие (лично я не знал их) рисовались мне в чарующем ореоле тургеневских героинь вроде Елены («Накануне») и Натальи («Рудин»). Я по-прежнему не разделял их «программы», но все движение в целом стало казаться мне явлением значительным, над которым нельзя не задуматься. Я принялся за социалистическую литературу и, между прочим, одолел-таки «Капитал» Маркса. В этот памятный для меня год (1876–1877) я стал, на свой лад, социалистом… Многое как в теории, так, в особенности, в практике социализма оставалось