крайне неутешительный вывод, что вся история человечества переполнена преступными фактами, раз мы согласились войну, дуэль, и все прочие виды узаконенного убийства считать преступлениями. Всемирная история превращается в чудовищную уголовную хронику… Но тут возникает другой вопрос: не противоречит ли требованиям рационального (научного) мышления это перенесение понятия преступности от человека на деяние? не будет ли это рецидивом мифологического мышления? На этот вопрос (с моей точки зрения весьма существенный) я отвечаю отрицательно: мифологических приемов мысли здесь нет, ибо деяние, или факт, не представляется в виде существа (субстанциально), и ему не приписываются признаки жизни, воли, души (анимистически). Здесь совсем иной процесс мысли, ничего общего с мифологическим олицетворением не имеющий: это просто результат классификации деяний, или фактов, с точки зрения высшей человеческой морали. Преступны все действия, осуждаемые и отвергаемые этою моралью, причем все равно, относятся ли они, по духу и букве действующего права, к категории «уголовных» или не относятся. Некоторая тень мифологичности все-таки просвечивала бы и при такой постановке вопроса в том случае, если бы оставались в силе старые понятия наказуемости и наказания, как возмездия. Преступные деяния подлежат не наказанию, а устранению и предупреждению; преступника же следует поставить в такие условия, при которых он лишен был бы возможности, да и охоты, совершать действия, вредные другим людям и обществу и противоречащие требованиям морали и права. Понятия ответственности, вменяемости, невменяемости преступника должны быть сохранены, но только не в целях наказания и возмездия, а в интересах справедливости и целесообразности уголовной репрессии. Перенося понятие преступности на деяние, на факт, и устраняя идею возмездия, мы ео ipso [1] в принципе отвергаем фикцию «свободы воли». Нетрудно видеть, что это приводит, во-первых, к расширению до бесконечности пределов морального отношения к фактам и, во-вторых, к упрочению и изощрению силы морального суждения и осуждения. В самом деле, если я ограничиваю свое моральное суждение тою сферою, где допустима наличность «свободной воли», то тем самым я отказываюсь от моральной оценки бесчисленного множества случаев, где для «свободной воли» нет места. В результате выходят чудовищные нравственные абсурды вроде следующего: пришлось бы направить всю силу морального осуждения, например, на человека, который, по собственному свободному произволению и с заранее