Вспоминая мое студенческое житье-бытье, я отмечаю задним числом черту, на которую в то время я не обращал внимания, — теперь же она представляется мне не лишенной некоторого психологического интереса. Из всего изложенного в этом отделе читатель мог усмотреть, что я вращался в довольно разнообразных кругах и что везде я чувствовал себя более или менее на своем месте. Я инстинктивно умел приспособляться, и дух кружковщины был мне совершенно чужд. Но, приспособляясь, я не подлаживался. Приспособление выходило как-то само собою, непреднамеренно, — оно основывалось на несознаваемом и невыраженном, заранее данном предрасположении не считать себя ни выше, ни ниже той или другой среды. Завязывая знакомства и связи с весьма различными людьми, я брал их, как они есть, а сам неизменно оставался самим собою, не усвоивая их взглядов или манеры смотреть на вещи и не навязывая им своих. При случае я не прочь был высказаться и «воспарить» (преимущественно в подпитии), но роль «пропагандиста» или «агитатора», даже в период моих вящих увлечений идеями (социализма в 1876–1878 гг.), была мне органически чужда. Оттуда — простота и ясность отношений, отсутствие разных недоразумений, столкновений, препирательств, оттуда и неизменно ровные и хорошие взаимоотношения с лицами весьма различными, в том числе и с такими, которых, при большей разборчивости, нельзя было бы отнести к категории «хороших». Судить и оценивать людей я, конечно, умел, но осуждать в большинстве случаев не мог: не хватало решимости, да и не чувствовал я внутреннего к тому побуждения, бессознательно и безотчетно исходя из мысли, что всякий имеет право оставаться самим собой и не мое дело вмешиваться. Но я наблюдал, я все-таки взвешивал «удельный вес» человека, я только хранил «про себя» итоги этих непроизвольных наблюдений. Я не был моралист, я был только «психолог». То, что я называю прирожденным «психологизмом» своей натуры, находило в этих «наблюдениях» широкое поле для упражнения и развития. Бывало, говорили мне: «Послушайте, Куликовский, ведь такой-то (имярек) подлиза и карьерист да еще лгун, — я удивляюсь, как можете вы водить компанию с ним…» — «Видите ли, — отвечал я, бывало, — в нем все-таки есть хорошие черты, он добрый малый… А что касается карьеризма и прочего, то это мнение преувеличено, да и самые-то факты не удостоверены. К тому же ведь он может измениться, выправиться: человек есть величина не постоянная, а переменная…» — «Такой-то другой, — говорили мне, — человек неразвитой и беспринципный…» —