Катя вернулась домой из роддома с Лешкой в конце зимы, когда Москва еще не отогрелась, но уже тянулась к свету. Ребенок родился тяжело, почти на полгода приковав ее к больничной койке, и теперь она носила его по квартире на Горького, словно маленький розовый начальник захватил власть над всей семьей. Бабушка Лидка сияла от счастья, нянька Валентина пританцовывала у плиты, а муж Дементий застрял в Индии, откладывая возвращение от одного обещания к другому. Катя кормила сына, худела, спала урывками и медленно входила в роль матери, которую организм помнил как древнюю женскую музыку — любой писк ребенка вырывал ее из глубочайшего сна, даже когда ничто другое не могло.

Первый выход в свет — спектакль «Юнона и Авось» в Ленкоме — обернулся заразой. Кашель делегатки из зала перешел сначала на Катю, потом на младенца, и через дней пять Лешка уже задыхался в инфекционной больнице, синея от коклюша. Катя лежала рядом в той же палате, сама кашляя судорожно, и висела над его кроваткой, вытягивая слизь из микроскопического носика. Профессор Новелла Николаевна с жемчужным колье и голубыми волосами успокаивала: ребенок перспективный, выживет, поправится. Но апноэ случалось все чаще, остановки дыхания, судороги, и Катя научилась приводить сына в чувство сама, главное — не заснуть, то есть совсем не спать....