— Кутузова знают в народе! Солдаты за него горой, называя батюшкой. Обе столицы выбрали его командующим ополчением, — прибавил Лопухин, глядя на Аракчеева.

— А вы как, Алексей Андреевич? — обратился Салтыков к Аракчееву.

— Ну что ж, выберем Кутузова, — нехотя уступил Аракчеев. Стиснул кулаки, упер глаза в стол. Не мог не вспомнить, при каких обстоятельствах у них были встречи. Ну, недолюбливал он фельдмаршала, чего уж тут не понять.

— А вы знаете, что он самолично уехал к Москве без дозволения государя?

— Знаем, прощались. Взял на себя дух отправиться наперерез Бонапартию, пока мы тут заседаем.

— И где он сейчас тоже знаете?

— Курьер доложил, что выставляет редуты на огромаднейшем поле, — показал на карте писарь указкой. — Вот тута.

— Бородинское поле?

— Так точно, ваша светлость.

Аракчеев подумал, махнул рукой.

— Вот же старик неуемный. Без дозволения, да еще и армию принял. Ладно. Посмотрим, что он нам принесет.

Все облегченно вздохнули. Русские вооруженные силы наконец-то получили единого командующего.

* * *

Я очнулся. Вот, едрит его в пень, как все конфузно-то вышло. Перезагрузка и провал памяти вроде прошли для всех незаметно. Как стоял у телеги, так и остался стоять. Может, минута какая, может, пара минут. Хорошо, что Голицын был далеко, а у костра сидели солдаты, давно привыкшие к моим рейдам. Покачнулся, произвел инвентаризацию собственных ощущений, причем, неприятных, надо сказать. Вроде ничего не изменилось. Колесо истории продолжало вращаться в новом витке эволюции. Пошел-ка я посплю, решил сам себе.

Уснул. А когда проснулся, с утра над полем стлался тягучий туман, пряча за белой пеленой дальние перелески и деревни. К утру прибавилось новых палаток: казаки Платова уже ставили коней на привязь, артиллеристы вытаскивали тяжелые лафеты, саперы вбивали колья в свежевырытую землю.

Михаил Илларионович, укрытый халатом, стоял у карты, расстеленной прямо на лафете орудия. Единственный глаз внимательно двигался от линии к линии. Голицын стоял с указкой. Иван Ильич, умывшись, уже ускакал к редутам, а полковник Резвой писал донесение в Петербург. Прохор кипятил воду в тазу, бурча что-то под нос насчет Наполеона:

— Жентельмен с него, аки с меня курица…

Вдруг, прорезав утреннюю гулкость, показался курьер. Осадил лошадь в пене, лицо в пятнах грязи. Подскочил к фельдмаршалу, спешился и, еще не отдышавшись, передал пакет.

— Из Петербурга… — пробормотал за моей спиной Голицын.

Кутузов разорвал сургуч, пробежал строчки, и едва заметно улыбнулся.

— Ну что ж, господа, — сказал он негромко, но так, что услышали все. — Теперь все по праву. Император утвердил, а Аракчеев поставил подпись. Отныне командую армией я.