— Пусть божья воля будет нам помощницей, а не соперницей, — с легкой усмешкой заметил он, — если рассвет застанет их в панике, мы получим несколько драгоценных минут.

Я вышел на улицу. Луна пряталась за рваными облаками, костры горели по склонам, и казалось, что ночь сама затаила дыхание. Вдали, в тумане, шевелились силуэты караульных и заплутавших обозников. Где-то хлопнула дверь, донесся стук копыт: Голицын уже поскакал в темноту.

Трое мастеровых, сутулясь под брезентом, что-то проверяли у подножия странного, еще вчера собранного станка. Из-под парусины вырывалось слабое голубое мерцание. Иван Ильич намеревался применить новый вид залпа сразу всеми орудиями правого фланга, приспособив мои шумовые петарды. Такая себе психологическая атака с ревом сирен, как у немецких «юнкерсов» Второй мировой войны моего времени.

— Не заглушит ли туман грохота? — спросил я.

— Наоборот, — шепотом ответил кто-то из троих, — туман разольется, как молоко, а француз оглохнет.

— Уши твоей сиреной заложит так, что и самим затыкать придется, — потер руки Иван Ильич.

…А наутро началось.

Густой утренний туман рвался на клочья под ударами ветра и порохового дыма. С востока уже ползло солнце, цепляясь за штыки и острые верхушки редутов. День рождался не в тишине, а в грохоте, когда и самого себя-то не было слышно.

— Заряжай по первому! — кричал Иван Ильич, его голос едва пробивался сквозь стоны пушек и рваный вой наших сирен.

ВЖУ-УУХ! БА-ААМ!

Мы выстроили батареи так, что каждый залп с Ермоловских редутов бил не только ядрами, а и первыми моими прототипами минометов. Вместо привычного сухого гула ядра, над позициями французов взрывались шумовые петарды, рвали воздух оглушающим треском и хриплым ревом, словно само небо рушилось вниз. Я видел в бинокль, как ряды неприятеля дрогнули: лошади вставали на дыбы, офицеры махали саблями, пытаясь перекричать ад. Туман, смешанный с дымом, превращался в стену, из-за которой вырывались вспышки огня и ослепляли врага.

— Второй! — заорал Иван Ильич, и пушки снова рванули. Теперь к залпам добавились наши сирены, простые, но дьявольски громкие. Ржавые листы, натянутые на деревянные рамы, и вертушки, что мы раскручивали за минуту до выстрела, присоединенные к раструбам рупоров, давали оглушительный эффект. Их рев был неровен, ломался на визг, словно в воздухе завыли сотни невиданных чудищ. Слева и справа начиналась рубка. В густой мути, наши пехотные колонны сходились с французскими батальонами. Глухой удар штыка о кость, звон клинков, крик, переходящий в хрип, ржание лошадей, стоны раненых. На мгновение я отвлекся от наводчиков и увидел, как на соседнем редуте канонир вцепился в француза, врезавшегося на коне через бруствер: оба исчезли за краем, и лишь матовый блеск багнета мелькнул внизу. Послышался храп лошади.