— Что там, Гриша?

— Похоже, ключ к нашей загадке, Матвей Иванович. Вот только не пойму, кому и сколько раз этот есаул уже передавал мои схемы? Каким образом, это мы с вами увидели. А вот, кому и сколько раз?

Платов кивнул и, взглянув в сторону колонны, добавил:

— Если этот кто-то почует, что его выслеживают, он уйдет вглубь леса. А там его не достанешь.

Мы отъехали в сторону, будто проверяя упряжь. Сырой ветер с поля принес запах прелых листьев и далекого дыма костров. Обозники валили старые деревья, готовили кухню. Платов, не торопясь, переложил кисет в свою седельную сумку, и я видел, что пальцы его чуть побелели от сжатия.

— Спешить пока не будем, — сказал он, приглушая голос. — Пусть ведет нас сам, без понукания.

Я обернулся глянуть, когда фигура есаула уже снова появилась в колонне, вежливо кивая кому-то из артиллеристов. Никакой спешки, никакой тени на лице, вообще ничего такого, что могло бы вызвать подозрение.

Тракт впереди расходился на две дороги в сторону Калуги, к речному броду, за которым начинался старый лес. Местные крестьяне поговаривали, что в таких местах люди исчезают без следа. Платов тоже это понимал, и, слегка натянув поводья, негромко добавил:

— Вечером устроим засаду. А устроим так, чтобы сам черт не догадался, что мы рядом.

Внутри у меня уже клокотало, теперь это было не просто подозрение, а уверенность, что именно французские руки тянулись к моим чертежам. И тянулись не вчера, не сегодня, а, возможно, с самого начала моей игры с Люцией в ложные схемы.

Я прикинул в уме, сколько людей нам понадобится, чтобы перекрыть брод и тракт, и так, чтобы сам ветер не донес шороха. Платов, не глядя, будто прочел мои мысли.

— Двух десятков хватит. Остальные пусть идут своим чередом, — сказал он, потянулся в седле, делая вид, будто заботится о спине. — Главное, чтоб он не почувствовал, что за ним тянется хвост.

Я кивнул, но в душе скребли сомнения. Если у этого усатого есть свой «смотрящий» в обозе, вся наша игра рассыплется. Слишком уж много в последнее время появилось тихих людей, снующих туда и сюда, совсем как в то время, когда по мою душу шли люди Аракчеева.

Тракт впереди потонул в сизой дымке. Конские крупы мелькали, словно в тумане. Где-то сбоку булькнула вода, квакнула лягушка, в канаву съехала телега. Суматоха дала нам пару минут форы и мы разошлись: он вперед, к броду, а я вдоль обоза, высматривая каждый поворот головы в мою сторону. Платов тихо, как старый охотник, проверял, кто где стоит, и только глазами приказывал своим казакам не шевелиться.

Сначала мы услышали его неспешные шаги, вроде как он просто вышел справить нужду. Потом скрипнула ветка, и в проеме между стволами мелькнула фигура. Он шел, держа руки в карманах, и мне стало понятно, что в одном из них лежит что-то завернутое в ту самую серую холстину. Подняв руку, дал знак казакам. Двое в один миг поднялись из тени, скрутили, сунули кляп, связав так, что тот едва мог переставлять ноги. Платов не стал устраивать допрос на месте, коротко бросив конвоирам: