планирует передать его мне. Я вспылил и сказал, что если у меня не будет детей, то пусть последний в роду будет дворянин, а не торгаш. Отец заорал, чтобы я вспомнил нашего прапрадедушку… Вольф кривовато улыбнулся: — Прапрадедушка Андреас разорился на картежных играх и, чтобы поправить дела, собрал шайку лесных разбойников. Я крикнул, что лучше быть разбойником, чем торговцем, хлопнул дверью и выбежал. У одного из моих друзей я увидел газету, с рассказом о Черной сотне. Я написал им письмо и скоро получил ответ. Я решил стать офицером, чтобы… Чтобы отец, чтобы предки могли гордится тем, что род сохраняет дворянские традиции чести. — А что об этом сказал твой отец? — поинтересовался Ксавье. — Ничего. После ссоры до самого моего отъезда мы не разговаривали. В молчании по плошкам была разлита и выпита еще одна порция штарка. — У меня не было ссор с отцом, — подхватил эстафету откровений Цайт, — И с матерью. У нас была отличная семья: мама, папа, четыре брата и одна сестра. Мы жили бедно, но дружно и весело. Отец занимался… тем и сем… мы все ему помогали, все было хорошо… Юноши увидели, что их жизнерадостный Цайт с трудом сдерживает слезы. Самое страшное: когда плачет человек, который всегда всех веселил. — За ними пришли, — глухо прозвучало из-за упавших на лицо светлых волос, — Их сожгли. Заживо. Всех. Цайт дрожащей рукой взял бутылку штарка, налил и залпом выпил: — Я человек мирный. Я никогда никого не убивал. Я и не дрался-то… Почти. Но, когда я вернулся в тот день домой, туда, где был мой дом, я посмотрел на головешки и поклялся, что однажды я вернусь сюда, и тогда сгорят все. Те, кто выдал нас, те, кто поджег дом, те, кто на это смотрел… Все. Цайт замолчал. Молчание длилось и длилось. Кашлянул Йохан. — У меня не было отца. И матери. Я сирота, меня младенцем подкинули на порог дома нибельвассерского мясника. Почему именно ему — не знаю, когда я спрашивал, он говорил, что уверен в том, что я не его внебрачный сын. Я ему верю, он, хотя и принял меня в свой дом, относился ко мне, как к… наверное, как к своему помощнику. По своему он меня любил, но не как сына, нет. С детства он обучал меня всем премудростям мясницкого дела и уже в четырнадцать лет я мог замещать отчима, когда тот уезжал по делам. Дело у него было большое: бойни, коптильни, ледники… Но я справлялся. Я понимал, что для сироты, взятого в дом из жалости, нет другого выхода, как только стать самым лучшим. Год назад отчим умер. Он оставил мне все свое дело и все свои деньги, при одном условии: я должен