Вид у Феликса Петровича был довольным до крайности. Он напоминал кота, словившего мышь, раздувая усы и барабаня пальцами по важным документам, в которых, судя по всему, поймал своего Мики-Мауса.

Стоило нам рассесться перед его столом, он весело нам сообщил:

— Наружное наблюдение и перлюстрация почты Спенсера нам ровным счетом ничего не дали. Нам удалось изъять его последнее письмо в Лондон для проверки: ничего предосудительного. Обычный рассказ путешественника о поездках по Турции, включая посещение Трои. Не без литературных красивостей, но и без блеска: удивляюсь я непритязательности английской публики, читающий подобные сочинения.

Вряд ли, Фонтон потребовал от нас со студентом предстать перед его ясные начальственные очи со всей возможной скоростью для упражнений на ниве литературной критики. «Интригу нагоняет», — понял я.

— Мнение, что перед нами очередной бумагомарака с записками путешественника, подтвердилось. Но потом… — тут Фонтон сделал длинную паузу — такую длинную, но полную такой внутренней гордости, что в ушах зазвучали неслышные бравые звуки турецких маршей. Барабаны, тарелки и прочие янычарские штуковины словно заполнили окружающее пространство своей варварской какофонией, так восхитившей в свое время Гайдна и Бетховена. Лейтмотивом этой неожиданно возникшей ассоциации выступило отточенное для письма гусиное перо, которым шеф стал дирижировать, как бунчуком, шевеля губами, будто напевая.

— Но потом… — повторил он. — Потом пришло письмо из Канцелярии командующего войсками Кавказской линии и Черномории генерала Вельяминова, моего коллеги по совместительству, к которому стекаются все донесения агентов и лазутчиков в Западной Черкесии. И в этом письме четко и недвусмысленно сказано: в июле-августе 1834-го года в район Суджук-Кале, в Цемесской бухте, для переговоров с вождями непокорных племен прибыла яхта, на борту которой была группа англичан. Возглавлял ее всем известный Дэвид Уркварт, которого горцы вскоре окрестили Дауд-беем — запомните это имя! Среди остальных англичан, его сопровождавших, находилось несколько неустановленных военной разведкой лиц. После передачи мною словесного описания портрета Спенсера наш доблестный генерал безоговорочно подтвердил: одно из этих неустановленных лиц — наш господин Эдмонд, якобы безобидный путешественник-писатель!

— Вот это кунштюк! — не удержался студент от возгласа.

— Именно он, кунштюк и есть, фигурка с сюрпризом, — с довольным видом подтвердил Фонтон. — Наш безобидный писателишка оказался матерым разведчиком с мощным прикрытием. Даже книжонку опубликовал, чтобы все было шито-крыто. Что делать будем, господа хорошие?