Она заболела, когда ей было восемь. Сначала, конечно, никто и не подумал, что случилось что-то страшное. Температура у ребенка, ну, с кем не бывает? Тем более в условиях пандемии это никого не удивило. Но для детей, кажется, зараза опасности не представляла. Лечили её антибиотиками и ещё чем-то, ну, чем там положено лечить детей? Потом у неё стали появляться синяки. Я тогда ещё был у матери на хорошем счету, учился, пытался подрабатывать, и, вообще, был примерным сыном. Теперь бы она непременно подумала, что это я бью сестру. Но Алису никто не бил, синяки появлялись сами собой. Тогда стало ясно, что это не простуда, и не этот дурацкий вирус, из-за которого мы уже чёрт знает сколько живём в условиях карантина.

Потом была химиотерапия, больница, снова какие-то терапии. Алиса сильно похудела и выглядела младше своих лет, потеряла свои золотистые локоны, осунулась. Потом была ремиссия, на какое-то время мы вздохнули с облегчением. Конечно, двадцать первый век на дворе, лейкоз у детей излечим. Нам говорили, что у семидесяти процентов — уж точно! А семьдесят — это ведь много, правда?

Но нам не повезло. Ремиссия не продлилась и года. И болезнь теперь беспощадно съедала девчонку. Так наша жизнь покатилась по наклонной.

В комнате пахло аптечной химией. Рядом с кроватью стояла тренога со склянками и свисающими с неё трубками. Алиса лежала в постели, теперь она редко её покидала, и смотрела какие-то дурацкие мультики. Бледная, отощавшая до состояния скелета. Мне показалось, что от неё осталась лишь одна голова, а тело будто бы истаяло в плену одеял.

— Привет, — сказал я. — Хочешь апельсин? — и протянул ей изуродованный ногтями фрукт, который так и не дочистил.

— Что-то не хочется, — ответила она, не отрывая взгляда от телевизора.

— Он вкусный, — я выдрал дольку и сунул в рот. Скривился, кажется, фрукт оказался изрядно недозрелым. Апельсин, будто серная кислота разъедал горло. Боже, какая гадость!

— Мама сказала, что мы полетим на самолёте, — тихо произнесла сестрёнка. — Она ведь врёт? Я знаю, что врёт.

— Ну… — протянул я, — если мама так говорит, наверное, полетите, — я знал, что речь шла о поездке в Израиль или в Германию. Но не мог сказать прямо, что денег на дорогостоящее лечение за границей у нас нет. Да и границы закрыты.

— Мы никуда не полетим, — совершенно спокойно ответила Алиса, — потому что это всё бесполезно. Я слышала, что говорила Надежда Николаевна. Она сказала, пару месяцев, Жень. Я теперь очень хорошо слышу, даже то, что говорят за дверью.

— Ну, врачи иногда ошибаются, — произнёс я, садясь на табурет рядом с постелью. — Знаешь, у меня друг один есть, так ему в детстве голову пробили кирпичом. Кровища на весь двор хлестала. Мы все думали, что он — труп. А он выжил. И до сих пор живёт. Даже дураком не остался. Ну, почти.