— Ваня! — раздался рассерженный окрик Травина.

— Господин сотник, я…

— Фельдшера упустил! Я же сказал тебе за ним следить!

— За ним и поехал, господин сотник, а его и след простыл! Только эти два подранка, слава Богу, что живые!

— Мы найдём его, потом всё объясним, — сказал я Травину. — Ване я уже рассказал, но время не ждёт.

— Вдвоём?

— Это личное, — кивнул Григорий.

— Чем больше людей, тем вернее его спугнём. А нам его взять надо.

— Дождь всё в месиво превратил, не найдёшь ты следов, Жданов.

Я ничего не ответил. Получив молчаливое согласие сотника, мы с Гришей отъехали подальше от почти собранного лагеря. На казака было страшно смотреть. Он побледнел, словно сам стал призраком. Сжал губы, вцепился в шашку на поясе. Смотрел только вперёд.

— Отсветы! Вон там! — наконец закричал Григорий.

Мы направили лошадей вперёд, полагаясь только на острый взор Григория. Прошло минут пять, прежде чем мы увидели дым от костра. Гриша пришпорил Монголика, я последовал за ним. Казак вытащил шашку, я — револьвер. Костёр был надежно укрыт от ливня несколькими высокими камнями, образующими природный навес, и зарослями багульника. Мы выехали на небольшое пространство между тремя сопками. Артамонов был там. В его руках блестел скальпель. Девушка в странной одежде лежала у самого костра. Она не шевелилась, но вроде бы дышала.

Я не стал тратить время на размышления, а выстрелил.

Но рука предательски дрогнула, а пальцы свело судорогой. Первая, а за ней и вторая пуля ушли в «молоко». В следующее мгновение Артамонов швырнул что-то в укрытый от дождя костёр. Пламя с грохотом взметнулось до небес, осыпав всё вокруг снопом искр. Буряточка испуганно взбрыкнула, вышвырнув меня из седла. Я тяжело рухнул на влажную землю. Плечо пронзила острая боль, но я заставил себя перекатиться и вскочить на ноги.

— Гриша! — крикнул я, озираясь по сторонам.

Монголик тоже шарахнулся в темноту, и Григорий, не удержавшись, полетел в грязь. Он попытался подняться, но ноги его не слушались. Лошади, испуганные грохотом, носились вокруг.

— Всё-таки он нас проклял, — тяжело дыша и вытирая разбитую губу, прохрипел Григорий.

— Проклял? Дурачки, я вас отравил! — донёсся до нас издевательский голос Артамонова. — Скверно вам сейчас? А будет ещё хуже. К утру даже пальцем пошевелить не сможете, если раньше кровью не истечёте!

Шатаясь, Гриша всё-таки сумел подняться. Скулы его свело от злости. Выхватив шашку, он тяжело двинулся на фельдшера. Каждый шаг давался казаку с неимоверным трудом, его покачивало, но он упрямо шёл вперёд.

— Не дури, казак, — усмехнулся Артамонов, поигрывая скальпелем. — Ты же на ногах не стоишь.