— Верю, ваше благородие, — вдруг улыбнулся Григорий. — Спасибо вам.

Мы вернулись в лагерь.

К несчастью, скоро выяснилось, что пропал и впрямь один из наших. Алексей Алексеевич показал казакам перемазанный в кровь бурку и папаху, велел всем держаться настороже, по одному не ходить и опасаться тунгусской мести. Никто и не подумал возражать.

Ночью всё так же лил дождь, то ослабевая, то снова усиливаясь.

Мы закопали оставшуюся одежду пропавшего, соорудили нехитрый крест. Кто-то затянул печальную казачью песню:

— Казаку служба надоела, ой, надоела, да…

— Заболел мой добрый конь, — подхватил кто-то.

— Мой конь похода не боится, ой, не боится, да, — услышал я голос Фёдора.

Я закрыл глаза, позволив воспоминаниям Димы заполнить сознание. И вскоре присоединился к остальным:

— Он в походе, ой, громко ржёт.

— На горе стоит избушка, ой, избушка, да.

— В ней живет старушка, ой, мать.

— Ты не стой, мать, у окошка, ой, у окошка, да. Ты не жди сынка, ой, да домой.

Теперь пели уже все хором:

— Твой-то сын, сын-то, твой-то милый, ой, твой-то милый, да.

— Он убитый, ой, на войне.

— Он убитый злой картечью, ой, злой картечью, да, посреди поля, ой, да лежит.

— Его серая шинелка, ой, да шинелка, да, вся измолота, ой, да в дырах.

— Его чёрная папаха, ой, да папаха, да, вся измята, ой, да в головах.

— Казаку служба надоела, ой, надоела, да, заболел мой добрый конь, — закончил песню Григорий.

Я уснул на относительно сухом месте под навесом с мыслью, что так и не понял чудесное свойство щей. Было обидно — я не знал, сколько времени действует эффект волшебного варева, мог и пропасть, так и не проявив себя.

Утро выдалось хмурым и туманным. Но главное, что ливень закончился, перейдя в мелкий моросящий дождик.

Отряд снялся с места и двинулся в путь. Впереди ехали те казаки, которые ещё вчера нашли подходящий брод. Добираться до него пришлось порядочно, минут сорок верхом.

Прибыв на место, мы поняли, что этот брод тоже не был безопасным. Дождя за последние часы вылилось столько, что уровень воды в реке сильно вырос. Однако других вариантов не имелось, приходилось рисковать.

Я бросил взгляд на телегу с припасами. Если её удастся переправить, нам сильно повезёт. Понимал это и Шаповалов: пока первая группа переходила брод, он на берегу раздавал приказы.

Отвечавший за лошадиный запас Игнат Васильевич сцеплял поводья и выстраивал лошадок из завода цепью. Не всех сразу — соединял в одну упряжь по шесть животных, ставя впереди обязательно забайкальских коней. Гришка пояснил мне: они самые спокойные и тихие. Кажется, он понял, что я почему-то стал хуже разбираться в лошадях, но об очередной моей «странности» никому не рассказал.