— Да ты в своём уме⁈ Мы с вас из ледяной воды выволокли, один хлеб ели, а теперь нам в Божий дом путь закрыт⁈

Мы пошли сквозь толпу. На ступенях часовни стоял Архип — староста поселенцев. В годах, но не немощный, высокий, с седой бородой до пояса, он стоял перед урядником. Чуть дальше проход перегораживали крепкие семейские мужики.

— Не гневись, служивый, — басил Архип, — Мы благодарны вам за спасение, век Бога за вас молить будем. Но церковь эта по старому обряду освящена. Вы креститесь щепотью, в вас никонианская ересь. Войдёте — оскверните место Божие. Стройте себе свою часовню, а в нашу не пустим. Таков закон.

Толпа казаков позади нас низко шумела.

— Ересь⁈ Да если б не мы, вы бы этой ереси на дне Амура молились!

— Шашку достану и покажу, чей тут острог!

Месяцами копившееся от всех бед напряжение искало выход. Архип насупился, старообрядцы похватались за топоры и вилы, неведомо как оказавшиеся под рукой.

В этот момент на крыльцо без тулупа, в одном мундире ворвался Травин.

— А ну молчать! — рявкнул он так, что с крыши церквушки пополз снег.

Обе стороны притихли.

— Значит так! Мы здесь — государев гарнизон! Православные все. Но силу в вере применять не позволю! Архип, церковь вы строили, но мы помогали. Не пускаете — Бог вам судья! Но коли из-за неё будет смута, я ваш приход за частокол выставлю, в чисто поле! Понял?

Архип смотрел вниз, но позиции не сдал.

— А вы! — Травин повернулся к казакам. — По избам! Будет нам по весне церковь, коль на то пошло. Разойдись!

Люди начали расходиться, кто ругаясь, кто крестясь. Но худой кафтан уже начал рваться. Лагерь незримой чертой поделился надвое.

И хуже всего пришлось Федьке.

Вечером того же дня мы рубили дрова за амбарами. Федька махал топором по чурбакам с такой злостью, что щепки летели во все стороны.

— Не пускают, — бормотал он, смахивая пот со лба. — Архип Агафье запретил не то, что говорить, смотреть в мою сторону даже. Говорит, не отдадут девку за «щепотника».

Гришка, сидевший на поленнице и лениво правивший оселком свой тунгусский нож, скривился.

— А ты чего думал, полюбовничек? Что ради тебя одного свои порядки перепишут? Говорил же — нечего к бабам лезть, когда война на носу.

Федька замер. Топор в его руках блеснул. Он медленно повернулся к Григорию, у добродушного парня кровь начала заливать глаза.

— Зависть тебя одолела, — выплюнул Фёдор. — Не ты с Агафьей под венец пойдешь.

Гришка медленно встал. Облизнул губы.

— Чего ты сказал? — его голос стал тихим и опасным.

— Что слышал. Вроде умный, да в дураках остался. Сам с Агафьей не сладил, а теперь вот злорадствуешь сидишь!