Я не тратил время на разговоры. Крови Гришка потерял страшно, ночной мороз его доконает. Я бросился к сумкам, сброшенным убегающими лошадьми.

Собрав по окрестностям сухие ветки, я развёл костёр. Набил котелок чистым снегом, и, как только он осел и закипел чистой водой, всыпал туда чая. Ни мяса, ни другой сытной пищи быстро в зимнем лесу не сыщешь, а чай разбавит кровь и будет греть раненого. Я снял емкость с огня и, не жалея, всыпал черные листочки. Я смотрел за тем, чтобы ореховый цвет разошелся по воде, но кипяток не успел слишком сильно остыть.

Мы приподняли Гришку, лежащего на наших тулупах.

— Пей. До дна, — велел я, поднося дымящуюся кружку к его губам.

Он пил через силу, давился, сбивался с дыхания, но я не позволял ему отстраниться. И снова моя «кулинарная магия» дала о себе знать, хотя делов-то было — чай заварить. Как только горячий вал дошел до желудка Гришки, дрожь унялась, дыхание выровнялось. Меньше, чем через час нездоровая бледность сошла с лица, выступила испарина. В таких условиях ничего толкового приготовить мы не успевали, поэтому нужно было как можно скорее возвращаться назад.

Лошади и не думали возвращаться — теперь мы могли рассчитывать только на себя. Наскоро соорудив из тонких сосенок волокуши, я и Федька уложили на них согревшегося и уснувшего Гришку.

Весь день и долгую ночь мы брели по распадку к Амуру. Мышцы горели, плечи ныли от ремней. Но Фёдор тянул волокушу с таким молчаливым остервенением, будто поклялся скорее лопнуть от натуги, чем позволить другу умереть.

Поздним утром, когда мороз начал спадать, уступая место весеннему теплу, мы вышли на гребень сопки. Отсюда открывался вид на широкую долину Амура и наш лагерь. С реки доносился низкий гул — это начинал трескаться лёд. Зима уходила.

— Дошли… — хрипло выдохнул Федька, останавливаясь и утирая пот со лба.

Я поднял голову, посмотрел вниз и замер.

Тишину морозного утра разрывал не только треск амурского льда. Снизу доносился гомон сотен голосов и ржание коней и стук топоров.

Наш лагерь был окружен.

Вокруг частокола, отрезая все пути к отступлению, расположились несколько сотен человек. Одеты как попало — кто в теплые халаты, кто в облезшие меха, — точно не солдаты. Оружие под стать одежде: от тяжелых сабель-дао до фузей и мушкетов. Осаждающие перетаскивали бревнышки, мастеря штурмовые лестницы.

— Хунхузы. Принес же чёрт, — сквозь зубы произнёс Фёдор, невольно перехватывая свой штуцер удобнее. Только тогда я обратил внимание на красные повязки и кушаки.

Хунхузы — слово, которым пугали на всей границе. — Красные бороды, речные пираты, безжалостные маньчжурские и китайские бандиты. Точно, — слухи о золоте, пройдя через непролазную тайгу, достигли ушей тех, кто жил только разбоем. Хунхузами не писан ни китайский, ни военный закон. Какое перемирие? Эта саранча пришла за добычей, и они наверняка планировали вырезать острог до последнего человека.