Федор зарделся кумачом, Агафья от волнения расплакалась, а я, оставив их в сердечных делах, наконец-то пошел к своей землянке.

У порога меня ждала Умка. А со стороны реки, ломая зимнюю спячку, с торжествующим грохотом начинался амурский ледоход — шуга. Зима была побеждена. Мы выжили. Теперь наш острог полноправно стоял на этой непреклонной земле.

Весна на Амур пришла не ласковым щебетом птиц и теплым ветерком. Она ворвалась речной канонадой! Грязно-белые льдины размером с казачью избу громоздились друг на друга и лезли на берега, сминая деревья как траву.

Земля оттаивала сверху, но в глубине оставалась твердой. Вода не могла уйти — и все превращалось в месиво из грязи, прелой листвы и грязной воды. Досталось и нашему поселению, несмотря на рвы и настеленные в самых важных местах доски. Сырость шла отовсюду.

Но вместе с тем приходила и жизнь. Первая черемша — чуть ли не из-под снега — сделалась для нас слаще меда. Рыбаки чудом подловили на вскрывшейся протоке здоровенную калугу — амурского осетра — в человеческий рост длинной. Везунчиков носили на руках!

Варить царскую уху в душной землянке стало бы кощунством. Я устроил «полевую» кухню под навесом прямо на улице. В огромном чугунном котле томились куски жирной рыбы. Я щедро кидал туда нарубленной молодой черемши, перемешанной с перцем и, уже отмеряя, крупную соль. Рыбный бульон пах волшебно и без всякого волшебства. У жителей окрестных изб и дневальных на вышках уже, должно быть, сводило желудки.

Умка сидела рядом на перевернутом чурбаке и перевязывала рыбную сеть. Подросший Барс, перегнав размером крупную собаку, лениво вылизывал испачканную в грязи лапу, смотря на мои действия желтыми совершенно разумными глазами.

Вдруг он замер, не окончив движения. Шерсть на хвосте встала дыбом, но вместо рычания Барс издал какой-то тихий мяукающий звук и попятился за Умку.

В следующее мгновения все собаки в лагере начали лай, перешедший в вой.

Я схватился за револьвер, но тут из влажного лесного тумана вынырнула фигура.

Он шел по набросанным шатким доскам неестественной легкостью. Железные бляхи тихо звякали в такт шагам. На голове все та же самая корона с четырьмя железными рогами. Как караульные его пропустили? — то ли оцепенели, то ли шаман отвел им глаза.

— Катадэ-катадэ… — пропел Хэнгэки своим обманчиво-ласковым голосом, подходя к нашему навесу. — Вкусно варишь, олененок. Духи леса слюней напустили, чуя, что в котле кипит.

— Аси, Хэнгэки, — я убрал руку от оружия и улыбнулся. Безумного шамана трудно понимать, но врагом он мне точно не был. — Садись. Гостем будешь.