— Хочешь раздать все долги, помириться с Леной, устроиться на хорошую работу, а на Новый год повезти Саньку с Сережкой на далекое теплое ласковое море? Такое, чтобы пальмы, белоснежный песок и много-много солнца?

Гена поднимает голову, и на мгновение в его грустных карих глазах проблескивает искра надежды.

— Ну?

— Дурацкий вопрос, Фил. Допустим, хочу, и что? У тебя есть золотая рыбка?

— Рыбки нет, но есть я. И я тебе говорю, что все это будет.

— И как же?

— Для тебя ничего сложного. Просто слушать меня, делать то, что говорю. И не делать того, что запрещаю.

— Да ну тебя! Все, ладно, я к Сереге Резвею, он тоже обещал помочь.

— Слушай, да что я тебя уговариваю? Чем тебе Серега поможет? Денег займет? Пойдешь отыгрываться? На чем? Ты даже телефон свой вчера разбил!

— Ох, черт, точно! — расстраивается Генка. — А домой меня, наверное, Ленка не пустит. В прошлый раз сказала, что если еще раз не приду ночевать, выставит…

— Диктуй ее номер.

Пока он сидит на корточках, спрятав лицо в ладони, я ставлю Лену в известность, что с ее мужем все в порядке, ночевал тот у меня, телефон сломался, а сам он, кажется, уехал на работу. Отвечает женщина холодно, но и по телефону я слышу облегчение в ее голосе. Это хорошо. Переживает жена, значит, не равнодушна, и не все потеряно для Гены Хороводова, безудержного алкаша-игромана и отца семейства.

Закончив разговор, я в последний раз обращаюсь к другу:

— Ну, что решил, наркоман?

— Сам ты… — Он поднимает голову. — Ладно. Серьезно, я не понимаю, чем ты можешь помочь, но… Черт с тобой, давай. Что мне делать? И что — не делать?

— Одежду в стирку, сам — в душ…

Не знаю, как это работает, а выяснить у Марты времени не было, но я, изучив профиль Генки, своим «вмешательством» повесил на все его дебафы вполне определенный срок действия — три недели, то есть двадцать один день. То же самое было у меня, когда я бросал курить. Достаточно ему не играть и не пить три недели, и алкоголизму с лудоманией можно будет помахать ручкой. А вот с его курением у меня ничего не вышло. Расставаться с единственным, что приносит радость, как выразился Генка, он отказался.

После того, как посвежевший Генка вышел из душа и оделся в мои старые рубашку и брюки, мы пьем только заваренный ароматный черный кофе. Мне самому взамен порванной Вазгеном рубашки приходится надеть одну из тех двух, что я покупал еще во времена работы в «Ультрапаке». Она не очень хорошо сидит на мне, ведь брал я ее тогда, когда живот был большим, а плечи узкими, но пиджак скрадывает это.

За полчаса я ввожу Генку в детали плана, натыкаясь на его недоверчивое хмыканье, а после одного из основных озвученных пунктов он, чуть не опрокинув кружку с кофе, всплескивает руками: