— Ого! — войдя в кухню, я увидел на столе пачку денег. — Откуда?

— Зарплату дали, — ответил отец. — Сразу за два месяца. Деньжищ море!

Он полулежал на стуле, держа в руках беломорину со смятой гармошкой картонного мундштука. Папироса не дымилась, мать строго-настрого запрещала курить в доме. Глаза отца блестели как у мальчишки, выигравшего рубль в карты. Я видел, как он горд собой.

— Мы теперь буржуи, Зинок, накупим всего! — Его голос гремел на всю квартиру.

— Накупим, как же, — проворчала мать. — В магазинах шаром покати.

Мать стояла у плиты, помешивая шумовкой овощи в сковородке. Потом накрыла сковороду крышкой, убавила газ и повернулась. Губы ее были поджаты.

— Ты талоны получил? — спросила она строго. — Деньги — это хорошо. Но что ты на них купишь? А на барахолке все дорого, — и вздохнула.

Отец махнул рукой, с папиросы высыпался табак, желтые крупинки смешались с крошками на столе:

— Да брось ты! Скоро все отменят! И жизнь наладится!

По радио заговорил Горбачев.

— Правильно его называют — Трепачев, — кривясь, заметила мать.

— О, Зинуль, я сегодня слышал, как песню на частушку переделали! — И отец, прочистив кашлем горло, довольно неплохо спел:

— На недельку до второго, закопаем Горбачёва. Откопаем Брежнева, будем жить по прежнему!

И они оба рассмеялись — звонко, по молодому. Но в этом смехе слышалась тревога, которую родители тщательно скрывали друг от друга.

Я смотрел на них — сорокапятилетнего отца с едва седеющими висками и сорокалетнюю мать с усталыми морщинками у глаз — и вдруг до меня дошло: а ведь они сейчас моложе меня!

Меня нынешнего, прожившего целую жизнь. И они искренне верят, что эта пачка денег — целое богатство. Верят, что там, «наверху», все контролируют. Что Советский Союз — навсегда. В это они тоже верят. Свято. Не знают, что через год не станет ни страны, ни сбережений.

Они все еще живут в мире, который уже умер…

А я стою и смотрю на них. На отца, который смеется, размахивая пачкой купюр. На мать — она притворно ворчит на отца, но уже ставит на стол рюмку его любимой сливовой настойки. На их теплые взгляды и будто нечаянные, ласковые прикосновения. Смотрю и чувствую, как внутри что-то сжимается.

Я люблю их. Не как ребенок родителей. Я ведь уже прожил с ними всю их жизнь до конца. Люблю их, зная, какими они станут: изможденными, посеревшими, но все же — моими.

Они не заслужили того, что их ждет.

Нищеты девяностых. Унижений. Отчаяния. Но они пройдут через это.

Отец, инженер по образованию, гордый человек, будет браться за любую работу — чинить трубы в подвалах, разгружать ночью вагоны, хрипеть от натуги, но приносить в дом хоть какие-то деньги.