Я вздохнул и подумал: 'Мир детей — это совершенно иная вселенная. Он не имеет ничего общего с нашими, взрослыми, заученными кошмарами. Пока мы, взрослые, не возьмемся за их податливое сознание, их пугает нечто более настоящее, первобытное.

Ребенок может испугаться резкого звука дрели за стеной — не потому, что это ассоциируется со стройкой или опасностью, а потому, что сама вибрация и громкость физически ранят его хрупкий мир. Он может увидеть чудовище в причудливой тени от ночника, в складках шторы, которая колышется от сквозняка. Это страх не перед смыслом, а перед самой формой, перед необъяснимым явлением, которое нарушает привычный порядок вещей в его комнате. И это не страх даже — испуг.

Их испуг инстинктивен, чист, как лист бумаги. Он рождается из непосредственного столкновения с миром, который слишком велик, слишком громок и слишком полон непонятных вещей. Они еще не носят в голове каталог общепринятых фобий: они не боятся дедлайнов, краха экономики или того, что скажут соседи. Детский испуг — это реакция организма на непознанное. И этот испуг — важная составляющая инстинкта самосохранения.

Но потом приходит наша очередь. Мы, с нашим «опытом» и «заботой», садимся и терпеливо объясняем, чего на самом деле следует бояться. Мы вкладываем в их руки сложные конструкции социального ужаса: «не разговаривай с незнакомцами», «плохие дяди могут сделать тебе больно», «если не будешь хорошо учиться, станешь никем». Мы рисуем им призраков не в шкафу, а в ежедневных новостях, в разговорах шепотом, в наших собственных напряженных лицах.

Мы систематизируем детскую тревогу, упорядочиваем ее, как книги в библиотеке, и наклеиваем ярлыки: «социально приемлемый страх», «иррациональная фобия», «обоснованная опасность». И постепенно, шаг за шагом, мы стираем их врожденную, первобытную карту испуга и накладываем поверх нее свою карту страха — взрослую, изношенную, испещренную шрамами наших собственных травм.

Мы не просто учим их бояться. Мы учим их правильно бояться. И в этом, пожалуй, и заключается главная трагедия взросления — потеря способности пугаться по-настоящему, по-детски, без причины и без названия. Мы меняем живой, трепетный инстинкт на сухую, бездушную инструкцию по выживанию в нашем испорченном мире.

И если испуг стимулирует инстинкт самосохранения, то страх запускает агрессию — как реакцию защиты. Но здесь есть нюанс — научить Ванечку страху невозможно.

Здесь у читателей закономерно возникнет вопрос: почему пошли ученые таким сложным путем, создавая систему управления машиной возмездия? И подозрения, что дело не только в удовлетворении собственного любопытства за государственный счет, тоже будут справедливы. На этот вопрос пусть ответит Петр: