—?

— Преступление в закрытом пространстве и с ограниченным числом подозреваемых.

— Ничего себе «ограниченным». У меня на борту сто сорок душ! Помимо офицеров — унтеры, лекарь, матросы обеих статей и старшие юнги, музыканты, нестроевые… Кого выбрать? Флейтщика? Мастеровых? Рядового корпуса морской артиллерии?

— Для начала нужно отсеять всех лишних. Чем во время стоянки была занята команда?

— Ночью? Усиленная вахта спускала шлюпку. Ту, что за кормой. Чтобы съездить на берег за почтой. Потом ее поднимала. На юте, по сути, никого и не было. Оставшиеся должны были спать в кубрике. Подняться оттуда незаметно — вполне возможно. Но корабль маленький. Все у всех на виду. Даже если кто-то собрался в гальюн, его могли заметить.

— Следовательно, нужно разговаривать с людьми. Составить список и вычеркивать из него тех, кто точно не мог сдвинуть засов. Отдельно мне нужны фамилии мусульман. И еще тех, кто имел доступ к канатному ящику во время пребывания там пленника.

Капитан застонал. Нас ждал непочатый край работы.

К вечеру список подозреваемых сократился до восьми человек. Первым номером шел боцман, которого звали Рахимбирде или попросту Рахимка. Он чаще других общался с Сефер-беем, был мусульманином и ночевал неизвестно где, изгнанный из своего закутка на время содержания под стражей черкеса.

Чтобы это выяснить, очень помогли капитанские осведомители. Без таких помощников не удержать в узде столь большой коллектив, замкнутый в подобие плавучей тюрьмы. Но не всегда. Случай с Сефер-беем показал, что никто из офицеров не застрахован от ошибок и срывов. Где-то под верхней палубой притаился гад. И его требовалось вывести на чистую воду.

— Хочу обыскать вещи всех подозреваемых, — заявил я капитану.

— Вы с ума сошли? — поразился он. — Вы собрались вскрыть кису каждого моряка?

— Не только вещмешок, но и парусиновые постельные сетки. А в случае с боцманом еще и канатный ящик.

— И как вы намерены это проделать?

— Во время адмиральского часа, когда вся команда будет стоять перед шканцами.

Под радостные крики команды, приветствовавшей вынос ендовы, спустились к закутку Рахимки. Бахадур, как и было оговорено ранее, встал на стрёме. Около трапа и светового люка над орлопдеком[3]. Перед тем, как войти, я обернулся к нему, чтобы сделать последнее внушение о необходимости высочайшего уровня внимания. Алжирец сразу понял, что я собираюсь сказать, опередил меня, остудив мой начальственный раж.

— Иди уже! — указал он мне. — Не надоедай. Я не ребёнок.

Пререкаться и ставить на место «зарвавшегося хама» времени не было. Показал ему кулак, что вызвало у него широкую улыбку, зашёл в боцманскую кладовую. Незапертую. Заходи, кто хочет. Ну, это мне на руку.