Вопрос был предсказуемым.
Но всё равно неприятным.
— Я думаю, это не твоё дело.
— Ошибаешься. Если он использует тебя против меня…
— Денис.
— Что?
— Ты снова говоришь так, будто я вещь, которую один мужчина может использовать против
другого.
Он замолчал.
Потом тихо сказал:
— Я ревную.
Эти два слова оказались неожиданнее всех его обещаний.
Не потому, что я не понимала. Понимала. Видела ещё вчера: его цепляла не только
потеря проекта, но и то, что рядом со мной появился другой сильный мужчина, который
не называл меня приложением к чужой фамилии.
— Поздно, — сказала я.
Он вздрогнул.
— Что поздно?
— Ревновать так, будто ты всё ещё имеешь право.
— Я имею право чувствовать.
— Чувствовать — да. Требовать — нет.
Он провёл рукой по лицу.
— Ты стала другой.
— Я стала видимой.
— Для него?
— Для себя.
Он резко встал.
На секунду я подумала, что разговор закончился. Но Денис отошёл к окну, постоял там,
глядя на улицу, потом вернулся. Уже без попытки выглядеть спокойным.
— Хорошо. Что ты хочешь?
Я посмотрела на него.
— Ничего.
— Не бывает.
— Бывает.
— Деньги? Долю? Публичное признание? Должность? Я готов обсуждать.
— Вот поэтому и поздно.
— Что?
— Ты всё ещё думаешь, что меня можно вернуть предложением.
Он замолчал.
Я продолжила, потому что впервые могла сказать всё не через дверь, не на парковке, не
в кабинете, где Алина сидела в моём кресле. Здесь. Ровно. До конца.
— Ты хочешь вернуть не меня, Денис. Ты хочешь вернуть систему, в которой я закрываю
твои слабые места. Ты хочешь вернуть человека, который знает, где у проекта второй
пол, где у презентации пустота, где у партнёра сомнение, где в договоре тонкое
место. Ты хочешь вернуть мой голос в свои выступления, мою голову в свои решения,
мою выдержку в свои кризисы. А меня саму ты всё ещё не видишь.
Он побледнел.
— Это неправда.
— Тогда скажи, что я люблю.
Он открыл рот.
И не сказал.
Я не улыбнулась. Не стала добивать. Мне вдруг стало почти жаль нас обоих.
— Не мою функцию, Денис. Не мою пользу. Не мой график. Не мою привычку быть рядом.
Меня.
Он молчал.
За соседним столиком кто-то тихо смеялся. Официант ставил чашки. В лобби открывались
и закрывались двери, входили люди, выходили, говорили по телефону, жили своей
обычной деловой жизнью.
А у нас на маленьком столике между вазой и меню лежал конец брака, который почему-то
всё ещё пытался притворяться переговорами.
— Ты несправедлива, — сказал он наконец.
— Возможно.
— Я не умел иначе.
— Я знаю.
— Ты могла сказать раньше.
Я посмотрела на него.
— Я говорила. Только тише. А тебе было удобно не слышать.
Он сел обратно.
В этом движении было что-то сломанное. Не внешне — Денис всё ещё оставался красивым,