ещё два разведчика. Втроём они поили раненых и обмороженных, размачивали в кипятке сухари, чтобы те могли проглотить хоть что-то. – Держись, братец, – приговаривал Евграфович, поднося котелок к губам молодого солдата с перевязанной головой. – Завтра спустимся, а там и каша, и щи будут. Согреешься. Из темноты донёсся голос – резкий, звонкий, перекрывающий завывание ветра: – Братцы! Чудо-богатыри! Не падать духом! Конец похода рядом! Это был Суворов. Фельдмаршал, которого адъютанты уговаривали сидеть и греться около костра или хотя бы натянуть шубу, отказался от настойчивых просьб наотрез. Он оставался в своём неизменном кафтане и здесь, на ледяном перевале, и теперь обходил бивуак. – Батюшка, Александр Васильевич, замёрзли мы! – крикнули из темноты. – Замёрзли? – Суворов живо подошёл к кучке мушкетёров апшеронцев. – А вы попляшите, братцы! Пляска – лучшее средство от холода! Он и сам, несмотря на свои семьдесят лет, начал лихо притопывать, приговаривая: – Эх, каблучком, каблучком, да по камушку! Небось, в Италии танцевали, а тут – оробели? Солдаты заулыбались. Кто-то тоже начал притопывать, кто-то захлопал в ладоши. Суворов, обернувшись, заметил среди егерей пожилого стрелка, обнявшего своё ружьё. – А, старый знакомый! Дубков?! Как же, помню, ещё под Измаилом вместе стены штурмовали! В волонтёрах теперь? Знаю, генерал твой писал в реляции. Ну что, дед, а слабо сейчас со мной перед молодыми поплясать? – С нашим превеликим удовольствием, ваше высокопревосходительство! – Макарыч, кряхтя, поднялся и начал отбивать подошвами дробь. Суворов рассмеялся, и смех его, молодой, задорный, разнёсся по бивуаку. – Вот это солдат! Вот это ветеран! А вы, молодые, смотрите и учитесь! Дубкову, небось, как и мне, уж под семьдесят, а ведь он бодрей многих вас! Он пошёл дальше, к казакам, к мушкетёрам, к обозным нестроевым. Везде находил слова ободрения, везде шутил, и от его смеха, от его неутомимой бодрости люди словно бы согревались и на их лицах появлялись улыбки. Всё когда-то проходит, прошла и эта страшная ледяная ночь. Когда на востоке, за острыми пиками, начал заниматься бледный, неверный рассвет, Суворов перекрестился широким, размашистым крестом и крикнул в темноту: – Ребята! Подъём! С богом, в путь! Люди, замёрзшие, измученные, но не сломленные, поднимались, собирали свой нехитрый скарб, затягивали пояса потуже, и потянулись по долгому спуску вниз, в долину, где их ждали хлеб и тепло. Фельдмаршал, разделяя со своими людьми все тяготы изнурительного похода и постоянно