поспеть, пока там всё не переменилось. – А если по дороге сляжете? – не отступал Егоров. – Что тогда? – Тогда… – Он выпрямился, и на миг показалось, что прежний, неутомимый Суворов вернулся. – Тогда, Алексей, придётся вам без меня обходиться. А я ещё не намерен умирать. Некогда мне. – Он вдруг рассмеялся, хлопнул Егорова по плечу. – Ты вот лучше скажи: в госпиталь меня, что ли, хочешь сдать? К лекарям? Они меня там настоем ромашки отпаивать станут, касторкой пичкать и кровь пускать. А я человек военный, мне кровь ещё пригодится. – Ваше высокопревосходительство… – Всё! – перебил Суворов, и голос его стал жёстким, командным. – Не уговаривай! Завтра выезжаю. А ты ступай, полк к маршу готовь. Скоро и вам тоже в путь. – Он уже собрался уходить, но задержавшись, оглянулся. – А ты не переживай, Алексей Петрович. Меня и не такое ломало. И ничего, выкарабкался. – Он помолчал, потом добавил тише: – Устал я, правда. Устал. Но ничего. Прорвёмся… Он усмехнулся и ушёл к гостям, оставив Егорова одного у окна. Алексей смотрел ему вслед, и на душе у него было тяжело. Он вспоминал их давние разговоры в Валахии. Жаркую Итальянскую кампанию и ледяные Альпы, его шутки, смех, и не верилось, что этот несгибаемый, вечно живой старик мог сломиться. Алексей ещё надеялся, что весна, тёплый воздух, близость дома сделают своё дело, что Суворов поправится. Но где-то глубоко в душе шевелилась тревога, которую он гнал от себя. И эта тревога не отпускала. * * * Рождественские праздники в Праге пролетели быстро. В январе 1800 года армия, разделённая на несколько колонн, двинулась в Россию. Суворов, передав окончательно командование Розенбергу, выехал вперёд, торопясь в Петербург. Ему не терпелось предстать перед императором, увидеть его в милости, доложить о походе и, может быть, испросить разрешение на новые дела или отдых. Но уже перед Краковом он почувствовал себя нехорошо. Тело покрылось сыпью, руки и ноги распухли, поднялась температура. В своём имении в Кобрине, под Брестом, он слег окончательно. В те дни, как свидетельствуют его письма графу Ростопчину, Александр Васильевич, мучимый болезнью, сохранял удивительное присутствие духа. «Месяц я ел очень мало, был на ногах, – писал он в феврале. – Видя огневицу, крепко наступившую, не ел почти ничего 6 дней; а наконец осилившую, не ел во все 12 дней, и в постели. Чувствую, что я её чуть сам не осилил… но что проку?.. Чистейшее моих многих смертных тело во гноище лежит! Сыпи, вереда и пузыри с места на место переходят; и я отнюдь не предвижу