Егеря работали как заведенные: скусывали патроны, загоняли пули шомполами, вскидывали ружья и били в упор в синюю колышущуюся стенку, не давая французам даже вскинуть ружья для ответного залпа. В воздухе стоял нестерпимый запах жжёного пороха и свежей крови. Батальонная коробка наступающих после первого залпа споткнулась, словно захлебнувшись собственной кровью, и на мгновение замерла. Передние шеренги, превратившись в груду тел, преградили путь живым, и французская пехота в нерешительности попятилась, пригибаясь под разящим свинцом. – Куда?! Назад! – Над дрогнувшей толпой взвился яростный, срывающийся крик. – En avant! Vive la France! Из облака пыли и дыма на рослом гнедом жеребце вылетел полковник в расшитом золотом мундире. Его треуголка с трехцветной кокардой сбилась на затылок, сабля бешено вращалась над головой, указывая на мост. Следом за ним, чеканя шаг и буквально вминая дрогнувших солдат обратно в строй, мерно и грозно пошла гренадерская рота. Высокие красные султаны над двууголками гренадер замаячили над головами пехотинцев. Подпертая их штыками, батальонная колонна снова качнулась вперед, словно вбирая в себя ярость старшего офицера, и с диким воплем ринулась на мост, не считаясь с потерями. – Ишь, заголосил, петух парижский, – прохрипел Лопухов, прижимаясь щекой к холодному прикладу своего длинного тульского штуцера. – Не ори, не дома! Иван затаил дыхание, выжидая секунду, когда конь полковника на мгновение замрёт перед лежащим телом. Палец плавно выбрал спусковой крючок. Сухо, почти незаметно в общем грохоте, щелкнул выстрел. Тяжелая остроносая пуля, выпущенная из нарезного ствола, ударила офицера точно в золоченую пряжку перевязи, пробив грудь насквозь. Полковник вскинул руки, выронил саблю и мешком рухнул под копыта собственного коня, но лавина вражеской пехоты уже не могла остановиться. Ожесточенные французы, ослепленные дымом и гневом, ворвались на мост, давя своих раненых и сближаясь с баррикадой Гнездилова. – Савва! Пора! – взревел Вьюгов, выглядывая из-за набитой камнями бочки. – Рядом уже! Ильин, невозмутимый и сосредоточенный, намотал подрывную бечеву на широкий, заскорузлый кулак. Он смотрел в узкую щель между бочками баррикады не отрываясь, ловя нужный момент. Перед глазами, всего в сорока, нет, теперь уже в тридцати саженях, в бешеном темпе мелькали синие мундиры, потные лица французов и лес штыков. Настил ходил ходуном под весом наступающего батальона. Помор дождался, когда густая масса врагов плотно втянулась в зев дефиле, заполнив