меня так, что я уже не могу ни молиться, ни вопить, — что делать? Исаак Сирианин говорит: завернись с головой в свою мантию и ляг спать. Нил Сорский: помолись на самый соблазн. Если же и это не помогает, то смириться полностью: когда уже никому и ничему не сопротивляешься, чувствуешь себя безвольной игрушкой в руках дьявола, теряешь всякую человеческую надежду, тогда приходит Бог. Христос позвал Петра, и Пётр пошел по воде. Но усумнился и стал тонуть. Тогда Христос сказал: маловерный, зачем ты усумнился, — и протянул ему руку. И меня позвал Христос, и я шел по воде, но усумнился и стал тонуть. Исаак Сирианин и Лютер, оба говорят, что мысль, которую и вымолвить страшно, приходит только к немногим, избранным. И я подумал: а также и к полностью отвергнутым. Я уже потерял всякую человеческую надежду. И пришел Бог, Христос протянул мне руку. 20 сентября. Месяц мучил меня дьявол пошлой впечатлительности. Наконец Бог освободил меня от нее, но я усумнился, и бес шепнул мне подлую мысль, а через нее проникли и другие бесы. Я уже окончательно потерял всякую надежду: я перестал сопротивляться бесам — всё равно это бесполезно. Тогда пришел Бог. Когда птицы-помыслы летают над моей головой, не в моих силах не дать им сесть мне на голову и вить там гнезда. Чем больше я противлюсь им, тем ближе они ко мне, пока не сядут мне на голову и не станут вить свои гнезда. Если я не смог удалить их сразу молитвой или воплем, то уже никак невозможно удалить; только полностью смирившись, даже перед бесами, только в полном сокрушении сердца и смирении духа, когда наступает полная, беспросветная безнадежность, тогда Ты приходишь и удаляешь их. Господи, не оставь меня, убери от меня не мои мысли, не дай усумниться, умножь во мне веру, утверди меня в вере. Почему я тогда усумнился? Что значит это сомнение, даже не сомнение, а мелькнувшая не от меня подлая мысль — ведь снова было хождение-молитва? Я возьму другой пример: я сознаю свою вину и вину без вины. Вина без вины выводит меня из моего естественного, имманентного состояния. Вина без вины — трансцендентальное a priori греха. И здесь возникает или может возникнуть соблазн — соблазн подлой мысли: что такое грех — только ли мое субъективное или абсолютное? Если только субъективное, то Бога нет и я виноват только перед самим собою. Тогда Юнг прав: Бог — только благоустроенность моего подсознательного, в грехе же я распускаюсь, теряю себя во внешнем, выхожу во внешнее из некоторой внутренней целесообразной, центростремительной нормы моей