их жизни, но неявно зависит. В проективной геометрии параллельные прямые определяются как прямые на плоскости, пересекающиеся в бесконечности. Так и ε-творчество и жизнь, но бывает, что эта всегда будущая бесконечность вдруг неожиданно проявляется и на конечном отрезке времени еще при жизни поэта. Так было с Введенским. До сентября 1931 г., когда Тамара ушла от него, он писал: «Здесь кончается чувство, начинается искусство». В «Куприянове и Наташе», написанном вскоре после ухода Тамары, уже появляется пока еще только намек на новое понимание и любви, и чувства, и его значения. Но это всё уже известно. У Хармса классический пример пересечения жизни и творчества: я люблю мясо и водку, я люблю толстых евреек. Конечно, хам, изображенный в этом стихотворении, — не Д. И. Но также, конечно, и Д. И. любил то, что и изображенный им хам. Разница только, что у хама, кроме этого, ничего и не было, а у Д. И. было: помимо земной Венеры и небесная, я уж не говорю о чуде и о Боге. В ε-творчестве непосредственная связь жизни и творчества прямо или явно не видна, в ι-творчестве видна, даже если незнаком был с автором и не знал ничего, кроме его произведений. Например, в «Братьях Карамазовых» я чувствую, что не только Иван, но и сам Достоевский, может, и редко, но всё же думал о возвращении билета; ведь написал же он, что неверующий даже не представляет себе глубины сомнений, которые бывают у верующего. Также сладострастное насекомое сидело не только в Карамазовых, но и в самом Достоевском. В обоих случаях он кается и в Иване, и в отце Карамазове, я чувствую, что Достоевский кается в собственных грехах. Но в Смердякове я чувствую не христианское покаяние, а молитву фарисея: даже у Алеши не найдется ни одного хорошего слова для Смердякова. Но ведь сказал же Смердяков на вопрос отца — есть ли хоть один верующий, по слову которого гора сдвинулась бы в море? — «Один, может, два есть». Но ведь за эти слова Христос простил бы его, а Достоевский не прощает, ставит себя выше Смердякова. 16 августа. Уже полгода, как я хочу записать: к Марксу я пришел против своей воли, к Христу — помимо своей воли. Когда я здесь говорю о воле, я имею в виду не чистую, то есть грешную, волю, а то, что называют сокровенным сердца человеком, то есть ноуменальным я, может, односторонним синтетическим тожеством. Но что заставило меня обратиться к Марксу? Тоска по полноте и совершенству, но выраженная в рационалистической и греховной форме: стремление к полной непротиворечивой системе. Но очень скоро я увидел,