Я рассмеялся. Да, из Тани еще та заноза вырастет! Но насколько разные все-таки дети. Лена эмоциональная, безудержная, напористая. Таня спокойнее и рассудительнее, но себе на уме, ей проще согласиться, а потом делать по-своему, тихо, без конфликта.

— Девочки, не спорьте! Оба рисунка хорошие, но никакой не лучше.

— Это почему? — обе насупились, разглядывая свои «шедевры».

— Потому что они разные, — ответил я и предложил:

— Пойдемте я вам книжку почитаю? Только сначала почистить зубы и надеть пижамы.

Дочки убежали, попутно споря, кто будет первой чистить зубы. Когда я пришел в детскую, они уже лежали в своих кроватях. Я читал вслух о приключениях двух детей, отправившихся на поиски своего отца. Но то ли чтец из меня был аховый, то ли девчонки устали, наигравшись в снежки, но через десять минут чтения они обе крепко спали.

Утром я загрузил тещу и посылки в копейку. Сначала доехал до поликлиники, где забрал уже закрытый больничный, потом подбросил тещу до почты. Занес в помещение посылки, положил на стойку — благо, очереди не было. Валентина Ивановна тут же всучила мне пачку бланков — заполнить. Присел за столик и вытаращил глаза: на столе стояла чернильница, рядом с ней лежали самые настоящие перьевые ручки. Простенькие — деревянная палочка с прикрепленным к ней пером. Я совсем забыл, что года до восемьдесят второго — восемьдесят пятого такие вот чернильницы были неотъемлемым атрибутом советской почты. Макнул перо в чернильницу и тут же капнул жирную кляксу на бланк. Вот так всегда. Вспомнилась школа, чернильницы-непроливайки, которые все равно проливались, и часто прямо в портфеле. Перьевые ручки. Уроки чистописания, где учителя старались добиться от нас правильного наклона буквы, утолщения в нужном месте, объясняли, когда нужно сильнее давить пером, и как, легко касаясь бумаги, провести тонкую линию. Я ненавидел эти уроки тогда, и сейчас, слава богу, писать перьевой ручкой нет никакой необходимости. Я достал из нагрудного кармана шариковую авторучку, и принялся быстро заполнять бланки. Валентина Ивановна скривилась, макнула перо в чернила. Почерк у нее был каллиграфический, но чего тут удивляться — все-таки учительница.

Оператор почтовой связи, женщина неопределенных лет, очень медленно взвешивала посылки, потом так же медленно смазывала сургучом швы и прижимала к ним почтовый штемпель.

За нами уже собралась большая очередь.

— Кому столько шлете? — полюбопытствовала пожилая женщина, стоявшая за нами.

— У зятя племянница родилась, — тут же охотно отозвалась Валентина Ивановна. — Так боялись, что снова мальчик родится — у них уже три сына! Но повезло — девочка!