— Тебе какое дело? Этот хренов русский рта не раскрыл, сволочь! Сколько не били, не произнес ни слова.

Злость из Генриха Заубаха так и перла. Выкинув из постели голую девицу, он начал лихорадочно писать рапорт, дымя египетской сигаретой:

«При русском не оказалось документов, но по форме выправки можно определить звание летчика. Во время допроса (с применением особых мер) молчал, только улыбался распухшими губами. Очную ставку со вторым бойцом еще не проводили. По мнению штурмбанфюрера Куртица, эту процедуру оставим на более подходящий момент. Вначале будем допрашивать раздельно. Ни тот, ни другой еще не знают, что оба из одного аэродрома. Прошу Вашего разрешения на применение более жестких мер воздействия. О результатах будет немедленно доложено. Оберштурмфюрер Заубах»

Погасив сигарету, пробежал глазами текст. Из коридора донесся запах сваренного кофе.

— Неси в кабинет!

Когда эсэсовка вошла, держа в руках поднос, он уже принял решение.

— Иди, отдыхай. Меня не тревожить. Пойду, наведаюсь к узникам. Рано утром придешь, разбудишь, побреешь меня и погладишь форму. Герр Штокман не любит, когда в кабинет к нему являются в неряшливом виде. Все ясно? А теперь — исчезни!

Недовольная фройляйн, поджав губы, удалилась. Запечатав конверт, Заубах надел повседневный мундир, подпоясал кобурой и, направился к карцеру. Прошел через аппельплац. Мимо прошествовала группа солдат, вскинув руки в приветствии:

— Хайль Гитлер, герр Заубах!

Тот лишь отмахнулся, занятый беспокойными мыслями. Рапорт — рапортом, но как развязать рот этого русского? Ни карт, ни документов. Он, Генрих, даже не знает, как того зовут. У этих «иванов» есть правило, не брать с собой на задания никаких опознавательных документов.

Злобно сплюнув под ноги, толкнул дверь пленного барака.

— Дежурный!

— Яволь! — вытянулся фельдфебель, спешно глотая кусок яблочного пирога.

— Проводи к русскому.

Тучный фельдфебель засеменил вперед, со страху звеня связкой ключей. Все в корпусе знали, каким бывает герр Заубах в плохом расположении духа. Полчаса назад настроение было радостным от предвкушения скорой награды, но после рапорта душевное равновесие резко испортилось.

— Как он?

— Часто просит пить.

— Ну, так дай, мать твою! Он мне завтра нужен живым, а не превратившимся в мумию!

— Так точно. Яволь!

— Открывай.

Спустившись на этаж ниже, они стояли перед дверьми малого карцера, впотьмах подземелья. Сырость, шуршание крыс. Дверь лязгнула. В нос ударил тошнотворный запах затхлости, испражнений и засохшей крови.

— Будь рядом! И принеси табуретку, к чертям собачьим! — рявкнул он на дрожащего охранника, готового рухнуть от страха на пол. — Или я, по-твоему, должен разговаривать с этой гнидой стоя?