столь же нормативен и требователен, как и в области нравственных отношений. И как там, так и тут он не затруднялся открыто и прямо выражать свое мнение и осуждение. Чужого самолюбия, в особенности мелкого, он не щадил… Пришлось и мне, грешному, выслушать от него некоторые — вполне справедливые — упреки, за которые я могу быть только благодарен ему. В последний раз виделся я с Драгомановым летом 1882 года. Я проживал на даче в Val Notre-Dame, возле Парижа, где жили и мои друзья — эмигрант Николай Александрович Жебунев и молодой талантливый еврейский писатель Бен-Ами (Марк Рабинович), ныне маститый, всеми уважаемый деятель сионизма и русско-еврейской литературы. Драгоманов приехал из Женевы в Париж по каким-то делам и, между прочим, посетил и нас на даче. Помню оживленную беседу за обедом в саду у Жебуневых. Между прочим речь зашла о новом заграничном издании на общерусском языке — газете «Вольное слово», в которой Драгоманов принимал ближайшее участие. Он пригласил нас трех в сотрудники. Вскоре Жебунев написал корреспонденцию из Парижа, а я статью, кажется на тему о национальной и областной автономии в будущей свободной России. Статьи в свое время и появились — под псевдонимами. Переночевав у нас, Михаил Петрович на другой день уехал в Париж, где я еще раз виделся с ним. Мне предстояло вскоре вернуться в Россию, после пятилетнего отсутствия. Мы простились, не теряя надежды когда-нибудь и где-нибудь встретиться. В 1890 году я опять был в Париже. Узнав, что Драгоманов был здесь и, может быть, еще не уехал, я, горя нетерпением увидеть его, устремился по данному адресу; но оказалось, что накануне он уехал. Велика была моя досада… Живо воскресла в памяти моя последняя встреча с Драгомановым (в 1882 г.), когда в 1913 году покойный Василий Яковлевич Яковлев-Богучарский показал мне письмо Михаила Петровича к одному лицу, написанное в том же 1882 году. В письме говорилось об издании «Вольного слова» и о том, что он, Драгоманов, привлек к сотрудничеству Жебунева, Рабиновича и «Кулика-птицу». — Не вы ли сей Кулик-птица? — спросил меня Василий Яковлевич. — Он самый и есть, — ответил я, — так, бывало, величал меня покойный Михаил Петрович. И я рассказал Василию Яковлевичу все, что мог вспомнить по «делу» об издании «Вольного слова». Как известно, газета вызвала в эмигрантских кругах много нареканий и подозрений. Говорили, что основатель газеты был доверенным лицом графа Игнатьева, тогда министра внутренних дел, и будто все предприятие носило провокационный характер. Но