деятеля найдутся свои — личные — предрасположения, свои «культурные вкусы», род психологической тяги к той или иной стороне современной действительности, к тому или иному порядку вещей или строю жизни. Такая тяга была и у Драгоманова. Я определил бы ее так: Драгоманов психологически тяготел к Западу, преимущественно романскому, к Франции и Италии в частности, — он был в этом смысле настоящий «западник». На романском Западе все ему было по душе: и склад жизни, и культурные традиции, и исторические воспоминания, и памятники искусства, самые языки, и живость темперамента, и даже манера говорить и жестикулировать. Свободно владея важнейшими европейскими языками, он отдавал предпочтение французскому и итальянскому. Помню его шутливое замечание: «Зачем эти тяжеловесные формы слов с ненужными суффиксами и окончаниями? Почему я должен называться Дра-го-ма-нов, а не проще и короче — Dragman?» По-видимому, перспектива остаться навсегда за границей его не пугала, в Россию его не тянуло, и, кажется, чувство ностальгии было ему неведомо. Психологически Драгоманов представлял собою законченный тип «русского европейца» в лучшем смысле этого слова. Вследствие этого его украинский патриотизм, его национализм и панславизм были совершенно свободны от каких-либо национальных предубеждений и пристрастий, а также и от примеси консервативных и романтических элементов. Во всех вопросах жизни и мысли, с какими приходилось ему иметь дело, он смотрел вперед, а не назад. Высоко ценя достоинство и национальное значение поэзии Шевченка, он относился к ней критически и полагал, что великому поэту Украины не надлежит приписывать роль пророка, вождя, идеолога: для такой роли Шевченко был непригоден за недостатком основательного и широкого образования. Драгоманов неуклонно стоял на той точке зрения, что как в сфере идей, так и в самой жизни нельзя сделать ничего путного без надлежащих знаний, без солидной образованности, без умственного развития, соответствующего духу и требованиям времени. Помню его филиппики по адресу разных лиц, обнаруживавших либо недостаточность общего образования, либо слабую осведомленность по тем вопросам, о которых они высказывались с излишней самоуверенностью. Помню также его упреки тем писателям, которые берутся писать на известную тему, не потрудившись основательно изучить литературу вопроса, или, изучив ее, слишком полагаются на свою память и «пишут от руки», как он выражался, то есть без справок в источниках и пособиях. В этой — интеллектуальной — сфере он был