не затаивал, — его слова и поступки были точным отпечатком его души. Психически это была натура на редкость здравая, цельная и уравновешенная. Я не могу представить себе М. П. Драгоманова переживающим «душевную драму», разлад между мыслью и чувством, между нравственным долгом и внушенной страстью. Да и не было у него страстей, способных омрачить сознание и возмутить ясность души, не было даже и обыкновенных человеческих слабостей, которые, как известно, нередко оказываются вреднее страстей. Драгоманов, без сомнения, принадлежал к редкому и высокоценному типу натур не только нормальных, но и нормативных, и с этой стороны я бы сопоставил его уже не с M. M. Ковалевским, а с В. Г. Короленко. Как у последнего, моральная основа личности проявлялась у Драгоманова с тою полнотою и неуклонностью, которые невольно внушают нам мысль, что перед нами не просто «хороший», «во всех отношениях порядочный» человек — с правилами, а человек, являющийся образцом морального здравия и высокого строя души. Если не ошибаюсь, люди этого типа, в большинстве случаев, не склонны выступать с моральной проповедью. Они — не моралисты-проповедники и не требуют от ближних подвига самоотречения. Но зато они всегда очень требовательны в сфере обыденной, элементарной морали. И, предъявляя минимум нравственных требований, они уже не простят человеку, который этого минимума не соблюдает. Они фактически не выносят лжи, даже невинной, и того наивного «плутовства» души, к которому так склонно большинство смертных. Не выносят они мелких чувств, нравственной дряблости, мелочных компромиссов с совестью и т. п. прегрешений, имя которым легион и которые «среднему человеку» в конце концов не мешают все-таки оставаться порядочным человеком. Встречаясь с проявлениями такой моральной слабости, они не могут воздержаться от выражения надлежащей оценки. Оттуда — тот, иначе не объяснимый факт, что у них оказывается много недоброжелателей, которые в их присутствии испытывают род нравственной боязни, робеют перед ними, а потому и не могут им этого простить. Драгоманов никак не мог удержаться, чтобы человеку, который солгал или покривил душой, не высказать прямо в глаза своего осуждения и, пожалуй, презрения. Inde irae… [25] Со стороны интеллектуальной общая нормативность натуры Драгоманова выражалась в уравновешенности ума, в ясности и свободе мысли, в прирожденной здравости суждения. Парадоксы, эксцентричности и чудачества мысли были ему органически чужды. Мистика и фантастика казались ему если не просто недомыслием,