сам шел, что бродило в моем уме и чувстве и манило мою мысль. Его взгляды, его симпатии и антипатии, его интеллектуальные вкусы не вызывали во мне никаких возражений, никакого, ни сознательного, ни подсознательного протеста. Не могу припомнить, чтобы какая-либо мысль пли какой-либо отзыв Драгоманова отражались во мне, столь для меня характерным в случаях коренного психологического расхождения, приступом меланхолического раздумья. Я вообще не «спорщик», но мог бы вообразить себя спорящим по тому или иному вопросу с кем угодно, но только не с Драгомановым. Что касается собственно моральных запросов и принципов, то брошюра Драгоманова «Чистое дело требует чистых средств» объяснила мне и отчетливо формулировала то, что бродило и накипало у меня самого, в моем еще не установившемся нравственном сознании. При таком почти полном или казавшемся полным совпадении мыслей, чувств, настроений, коренная противоположность натуры Драгоманова моему душевному укладу проявляла для меня особливую притягательную силу. Меня пленяло то, что он совсем не такой, как я, совсем другой человек. Моя вялость, медлительность, род «обломовщины» представляли вопиющий контраст его живости, бодрости, неугомонной деятельности. Мой меланхолический темперамент резко выступал в свете его яркой жизнерадостности. Некоторая мне свойственная замкнутость и, в частности, молчаливость, недостаток экспансивности, как я думаю, должны были казаться Михаилу Петровичу чертами странными и едва ли приятными: уж очень противоречили они его открытому нраву, его общительности и разговорчивости. Помнится, кто-то передал мне его добродушно-ворчливое замечание обо мне: «Что же он все молчит?» Но для меня получался как раз обратный эффект: я любовался указанными чертами Михаила Петровича, они чрезвычайно нравились мне, — его разговор, всегда интересный, его милые шутки, его словечки, его смех околдовывали меня. Это «колдовство» не уступало даже тому, какое — позже — я неизменно ощущал в обществе Максима Максимовича Ковалевского. Есть натуры, которые надолго, иногда на всю жизнь, остаются неясными, загадочными даже для близких, для «своих». Драгоманов, как и М. М. Ковалевский, не принадлежал к этой категории. Это была натура ясная, — если можно так выразиться, прозрачная. Умственные и моральные основы его личности обнаруживались в его словах и делах непроизвольно, отчетливо и просто, — я сказал бы: даже наивно. Глубокая искренность и редкая честность души были у него чертами, бьющими в глаза. Ничего он не утаивал и