стихией, Россию он считал своим отечеством и любил ее мучительною любовью русского интеллигента. Это не мешало ему последовательно отрицать спасительность так называемых коренных «начал» или «устоев» русской жизни. Народничество он отвергал всецело; крестьянская община была, в его глазах, лишь жалким пережитком прошлого, обреченным на гибель. Прогресс России, экономический, политический и всяческий, он связывал с развитием капитализма по европейскому образцу. В этом смысле он был последовательным западником, — и статьи В. В. (В. П. Воронцова, в «Отечественных записках»), где проводилась та мысль, что у нас капитализма нет и нет почвы для его развития, приводили Николая Ивановича в то состояние полемической раздражительности, при котором он то и дело прибегал к формуле «От А до Z»… Но вот что для него характерно: он сознательно и систематически воздерживался от полемики с народниками — по чувству деликатности, по правилу «лежачего не бьют», а также из опасения «сыграть в руку реакции». По тем же основаниям никогда не выступал он печатно против наших социалистов и революционеров того времени. Строгий к другим, он и на себя налагал вериги нравственных запретов. В последний раз виделся я с Зибером в 1882 году, в Париже. Он имел вид удрученный и болезненный. Было ясно, что его нервы вконец издерганы и мучительно содрогаются под ударами вестей, шедших из России. Он гиперболически рисовал себе ужасы реакции и белого террора после события 1 марта 1881 года 43 — и боялся ехать в Россию. «Хоть я и швейцарский гражданин, — говорил он, — но это ничуть не помешает русскому правительству посадить меня в тюрьму, а то, пожалуй, и повесить!» — «За что? Помилуйте! — возражал я, — ведь вы не революционер, не эмигрант, ни в чем не замешаны…» — «Да просто за направление, за образ мыслей, за дружбу с Драгомановым, за знакомство с эмигрантами…» Он находился в том нервозном состоянии, которое я назвал бы приступом политической ипохондрии. Желая его ободрить, я сказал, что вот и мне предстоит скоро вернуться в отечество и, признаться, я немного побаиваюсь, ибо мои отношения к Драгоманову, Лаврову и другим, конечно, известны нашей жандармерии, а одному господину, который оказался шпионом, я сам преподнес мою брошюру «Записки южно-русского социалиста». Но при всем том я полагаю, что больших неприятностей мне не предстоит, а может быть, и совсем меня не тронут: ведь теперь, кажется, преследуют только активных деятелей революции, в частности террористов, а на «образ мыслей» уже не обращают