если знаешь, что вот придут близкие, симпатичные люди и поведают секреты очередного революционного предприятия, попросят совета, содействия! В противоположность большинству «кабинетных ученых», которые не выносят помехи и перерыва в работе, Петр Лаврович за письменным столом и среди своих книг не «священнодействовал» и не обнаруживал неудовольствия или досады, когда, например, заставляли его оторваться от занятий и ехать на «конке» (электрических трамваев тогда еще не было в Париже) на противоположный конец города для свидания с таким-то, для хлопот о таком-то. С каким наслаждением примется он за прерванную работу, исполнив «партийный долг», послужив «делу»! Живые связи, живая деятельность… Я видел, как в таких случаях Петр Лаврович оживлялся, как он — я сказал бы: хлопотливо-весело или озабоченно-радостно суетился… Замечал я также, как лестно было ему «представительствовать» от имени партии и с каким серьезным видом, внутренно сияя, шел он, бывало, во главе «делегации» к тому или другому видному политическому деятелю или министру. По временам таких хлопот выпадало на долю Петра Лавровича немало, и было видно, что он чрезвычайно дорожит ими: он нужен, не забыт, «не в отставке»… А там, смотришь, прибудут вести из России, явится письмо, конспиративно написанное, присланное с оказией, приедет «делегат» от партии и сообщит нечто важное, секретное… Это для Петра Лавровича как бы праздник, в своем роде столь же радостный, как в другом роде было радостным праздником появление Максима Ковалевского, наполнявшего квартиру шумным разговором и веселым смехом и увлекавшего «полковника» в ресторан, где за обедом сообщал уйму новостей и слухов… Таким образом, Петр Лаврович имел возможность не считать себя социально одиноким… Но мне казалось, что где-то в глубине души некий червь сомнения все-таки подтачивал социальное самочувствие Петра Лавровича… А когда революционные деятели второй половины 70-х годов и начала 80-х сошли со сцены (одни погибли, другие томились в тюрьмах, на каторге и в ссылке) и когда поредел круг парижских друзей, тогда уж не мог Петр Лаврович не испытывать гнетущего чувства одиночества. В 80–90-х годах осталось в Париже всего, может быть, три-четыре человека, в общении с которыми Петр Лаврович мог отвести душу. Из них первое место принадлежало Н. С. Русанову, высоко ценившему Петра Лавровича и пользовавшемуся его искренним расположением. Новые же пришельцы в эмигрантской среде, продолжавшие в 90-х годах традицию революционного движения, не могли для