о Лаврове как «лидере» партии. Он не стоял на высоте задачи. Его роль как партийного деятеля и еще более как «вождя» была, в сущности, фиктивною. Так смотрели многие из лиц, к нему близких. Другой вопрос: — сознавал ли он сам эту фиктивность, и если сознавал, то почему мирился с нею? Мне лично казалось и кажется, что он сознавал ее и столь же сознательно мирился с нею. Психологически дело представляется мне в следующем виде. Ученый и мыслитель, теоретик по складу ума, эрудит, влюбленный в книгу, он, однако, не мог обойтись без иллюзии «партийной деятельности», без связей с кругами лиц, ведущих «борьбу за идеал». Он живо ощущал потребность быть в курсе перипетий этой борьбы, сочетать теорию с практикой, служить одновременно «правде-истине» и «правде-справедливости», причем служение этой последней только словом, пером казалось ему недостаточным, — он стремился служить ей делом. И не смущался тем, что это «дело» выходит каким-то «ненастоящим», призрачным, являясь только психологическим суррогатом дела. Этот суррогат был нужен ему — «для души». Он был нужен ему вдвойне: с одной стороны — как противоядие тягостному чувству одиночества, а с другой — как постулат присущей ему «психологической религиозности». То и другое одинаково важно для понимания сложной натуры Лаврова: здесь ключ к тайникам его психологии. Есть люди, которым «социальное одиночество» не тягостно. Таких людей нельзя назвать вполне нормальными: уклон от нормы, ибо человек прежде всего существо социальное. Лавров был натура нормальная и здравая, и потому, при всем своеобразии его личности, крайности индивидуализма, приводящие к аполитизму и к социальному одиночеству, были чужды ему. Вне живых связей с общественной средой он чувствовал бы себя слишком одиноким со всеми своими книгами. И чем больше разрасталась бы библиотека, заполняя всю квартиру, тем ужаснее казался бы ему призрак одиночества в этой книжной могиле. Один! Отрешен от жизни, забыт, замурован… Он не принадлежал к числу тех несчастных или тех счастливцев, социальное чувство которых, наполовину атрофированное, вполне удовлетворяется одним сознанием, что они находятся среди людей, проживают в обществе — как в гостинице. Для Лаврова круг близких друзей, единомышленников, соратников был существенно необходим. Этого настойчиво требовали его живые социальные инстинкты. И когда эта потребность так или иначе удовлетворялась, тогда его жизнь с книгами уже не омрачалась призраком одиночества. Как отрадно углубиться в книгу, в умственную работу,