рекомендовать. Я испытал это на себе. В период, когда наш Максим остался не у дел в России, он развил обширную ученую и преподавательскую деятельность за границей: работал в архивах Франции, Италии, Испании, собирая материал для своих ученых работ, читал лекции в Стокгольме, Париже, Оксфорде, Брюсселе, даже в Америке, и напечатал ряд трудов, в том числе монументальные исследования по истории экономического развития Европы и по истории демократического строя во Франции 49 . За это время он приобрел широкую и почетную известность в ученых и политических кругах Европы и Америки. Русский ученый, устраненный от кафедры в своем отечестве, стал культурным «гражданином мира», «аккредитованным представителем» передовой, мыслящей России в умственных центрах Европы. И ему, как «русскому европейцу» по натуре и воспитанию, эта роль подходила как нельзя лучше. И, после Герцена, Тургенева, Толстого, Достоевского и рядом с Мечниковым, Лавровым, Кропоткиным, Чайковским, он по-своему весьма много содействовал престижу русской умственной культуры за границей. И, как раньше московские лавры, так и теперь мировая известность не вскружила умной головы Максима. Он оставался все тем же простым и скромным человеком, знающим себе цену, но чуждым всякого самомнения, самообольщения и тщеславия, каким мы знали его в России. Последний — петербургский — период его жизни в памяти у всех. Максим в эти треволненные годы был, можно сказать, великолепен — в Государственной думе первого созыва, в Государственном Совете, и неутомим на поприщах общественной, просветительной, культурной деятельности. Всюду являлся он центральной фигурой, вокруг которой группировались деятели разных рангов и всех прогрессивных направлений, и по-прежнему это был все тот же «наш Максим», непритязательный и простой, жизнерадостный и обаятельный. С 1912 года, когда устроилось мое ближайшее сотрудничество в «Вестнике Европы», мои старинные отношения к Максиму Максимовичу, как доброму знакомому, упрочились совместной работой по журналу. Я имел возможность чаще видеть его, ближе присмотреться к нему, — и теперь основная моральная черта его характера, которую я давно знал и высоко ценил, выступила передо мною в новом освещении и во всей ее привлекательности. Это именно натуральная, прирожденная честность души, отсутствие психического лицедейства или какой бы то ни было замаскированности. Ничего не было в нем искусственного, показного: в его внешних проявлениях, в поступках и словах, в достоинствах и недостатках, — во всем