но не всегда удавалось ему разбираться в ее течениях, и норою он забавно смешивал, например, Арцыбашева с Сологубом, таланту которого, при всем том, отдавал должное. Его отзывы о прочитанном были большею частью правильны и всегда умны. Но можно сказать так: нашу художественную литературу, классическую и новую, он «чувствовал» не вполне на русский лад: видно было, что с детства он воспитывался на иностранных образцах. На фоне лучших черт русской «барственности» и российского европеизма с необыкновенной привлекательностью выступали индивидуальные особенности ума и натуры Максима Ковалевского. Он сразу очаровывал умом, прирожденной добротой души, радушием и приветливостью, натуральною и воспитанною гуманностью. И все это сливалось в компактный душевный сплав, элементы которого взаимно дополняли и усиливали друг друга, так что ум казался добрым, а доброта умной, барственность гуманной, гуманность барственной. Нельзя было не любоваться им, не подчиниться его обаянию, не привязаться к нему всем сердцем и всей душой. Много было в нем здоровой жизненной силы, которая на всех его знавших действовала животворящим образом. Как-то легче, бодрее жилось в его обществе. Его появление было событием, праздником: его отъезд оставлял пустоту, и тусклее казались будни жизни. «Вот скоро приедет Максим Ковалевский!» — «Максим приехал!» — говорили оживленно и радостно. «Уехал наш Максим», — говорили с грустью. И его смерть отразилась в душе его многочисленных друзей, знакомых, учеников, почитателей не только скорбным чувством утраты, но и унылым ощущением ущерба радости жизни. Максим Ковалевский очаровывал также искрящеюся веселостью, блеском ума и волшебством разговора. Это был настоящий мастер и виртуоз остроумной, всегда интересной беседы с меткими характеристиками, добродушным задором, саркастическими выходками, под аккомпанемент доброго смеха, каким обычно смеются толстяки. «Был здесь (в Париже) проездом Ковалевский (толстый), — читаем в одном из писем Тургенева, — этот по-прежнему умен и зол» 48 . Он действительно был «зол» — на язык. Его «злые» отзывы были чрезвычайно забавны, и казалось, тот, к кому они относятся, сам расхохотался бы веселым смехом. Максим был мастер иронии — колючей, но не обидной и только сдабривавшей беседу. В его обхождении, манерах, речи было что-то своеобразно-общительное и заразительное. Когда он говорил, а другие слушали с улыбкой и смехом, это не производило впечатления монолога: казалось, будто все участвуют в «творчестве» его речи. Он умел выслушивать,