Перейдя в 4-й класс, я на каникулах в Каховке принялся составлять «курс древней истории». Это был мой первый «серьезный» (по возрасту) труд и единственный за всю мою писательскую жизнь «плагиат». Я широко использовал записи, сделанные в классе под диктовку Смоленского, и весь материал («история древних народов Востока» и «история Греции до Александра Македонского и диадохов» включительно) изложил по его же системе и плану. А «источником» и «пособием» служила мне «История древнего мира» Шлоссера (в русском переводе под редакцией Н. Г. Чернышевского), в те годы одна из моих любимых книг, которую я много раз перечитывал. Этот мой детский труд, с некоторыми добавлениями к нему, сделанными позже, сохранился в моем архиве.

После каникул я уже не вернулся в Одессу, меня перевели в симферопольскую гимназию и, к моему великому смущению, поместили в квартире губернатора. Дело в том, что к этому времени мой отец женился вторым браком на дочери таврического губернатора Григория Васильевича Жуковского и сам с молодой женой переехал на зиму в Симферополь; но так как засиживаться в городе он не любил и его тянуло в деревню, то он проводил в городе всего месяца четыре в году; мне же, как гимназисту, надлежало оставаться в Симферополе весь академический год, — вот поэтому-то меня и устроили в семье губернатора, под крылышком губернаторши, симпатичнейшей и добрейшей Екатерины Ивановны Жуковской.

Впрочем, меня поместили здесь слишком временно, и на следующий год я уже водворился в родительском доме; там, вместе с братом Костей и его наставником, я занял мезонин, где и протекли лучшие годы моей юности, когда я, наложив на себя «эпитимию», так ревностно занимался учебными предметами и сверхурочным греческим языком, упражняя «моральную волю». Это было время (1868–1870 гг.) господства в моей душе того «психического комплекса», о котором я говорил в первой главе «Воспоминаний». Это было время пущего разгара моей юной созерцательности, моего интеллектуального сосредоточения, — и «моей голове было так хорошо», как редко бывало раньше и позже. Тогда жизнь, маня и радуя, еще «не беспокоила», и не было компромиссов с нею, и я — на людях — оставался сам собою, полным хозяином своего внутреннего мира, и переживал, казалось мне, несокрушимый покой духа в непрерывном умственном труде и наивной созерцательности юного ума. И вот сейчас я испытываю порою страстное желание пережить нечто подобное еще раз — на старости лет, в последние годы жизни…

Мое исключительное рвение к занятиям, мое «сверхприлежание» несколько беспокоило отца, как и мою добрую и умную мачеху Екатерину Григорьевну и ее мать Екатерину Ивановну, которая больше других старалась «расшевелить» меня, ввести в общество, научить хорошим манерам и светскому обхождению. Мне говорили, что кроме книжной науки нужно еще знать «науку жизни», что, вечно сидя за книгами, я стану нелюдимым и беспомощным. И вот, например, вместо греческого языка было бы лучше брать уроки танцев и т. д. и т. д. Ко всем таким увещеваниям, всегда деликатным и щадившим мое самолюбие, я оставался совершенно глух, — и спокойно и даже весело отвечал, что я решил поступить, по окончании гимназии, на историко-филологический факультет и хочу быть ученым-классиком, а потому греческий язык мне необходим; а что касается «светского обхождения», «манер» и танцев, то рад бы стараться, но ведь все равно из этих стараний ничего не выйдет… И скоро на меня «махнули рукой» и предоставили собственной участи.