я знал только понаслышке да по романам. Теперь передо мной был живой представитель мира бедноты, сам испытавший с малых лет лишения и тернии жизни и рассказывавший обо всем этом живо, умно, серьезно, без сентиментальной слезы и без нарочитой пропаганды соответственных — гуманитарных — идей. Идейного протеста у К. И. М-ва не было ни тогда, ни потом. Зато был протест чисто жизненный, бытовой, психологический. А это и было то, чего мне недоставало, что являлось для меня психическою и моральною потребностью — как противовес и противоядие моей отрешенности от мира, моей «книжности», неведению темных сторон жизни и «прекраснодушию». К. И. подвергал резкой критике «тепличность» моего воспитания и указывал на необходимость «знать жизнь» и — брать ее, как она есть, не мудрствуя, не «распуская нюни», не сентиментальничая. В «политику» он не вдавался, и вскоре, когда я стал зачитываться Писаревым, Добролюбовым, Михайловским, оказалось, что К. И. все это читал и знает, но «на это ухо он глух», — никакие идеологии не находили доступа к его душе. Его жизненная задача сводилась лишь к тому, чтобы «устроиться», «выйти в люди» и, буде возможно, разбогатеть, — и все это так и случилось не далее, как лет через 10–12 спустя. Люди, мало знавшие его или неспособные его оценить, видели в нем только «ловкого малого», карьериста, дельца. Но я уже тогда усмотрел в нем черты, указывающие на то, что он далеко не подходит к обычному типу карьериста. Это была прежде всего известная независимость характера, выражавшаяся в его мнениях и поступках и — что важнее — в отсутствии угодничества, лести и лицемерия. А засим это были те черты, которые вытекали из его исключительно выдающегося ума и разносторонней и яркой даровитости. Я видел в К. И. прежде всего и по преимуществу талантливого «самородка» и самоучку с широкими умственными интересами, не согласующимися с психологией карьериста в тесном и пошлом смысле этого слова. Будущее вполне подтвердило мой заблаговременный прогноз. За свою долгую жизнь К. И. последовательно превращался из просто образованного и начитанного человека в отличного юриста и, наконец, на старости лет, весьма основательно изучил медицину. Сейчас он изучает английский язык; а французскому научился уже будучи видным чиновником и землевладельцем.

Привлекали меня также его литературные стремления. Он владел пером, и его бойкие статейки-фельетоны от времени до времени появлялись в «Одесском вестнике» (в 70-х годах). Впоследствии он выступил на более широком литературном поприще — как сотрудник петербургских газет и редактор-издатель серьезного агрономического журнала.