Ли Вэй потеряла себя в тридцать два года, хотя формально всё складывалось идеально. Архитектор с именем, квартирой в Пекине, премиями — она возвращалась в шанхайский переулок Вулонсян с чемоданом, набитым безупречными подарками, и чувствовала, как маска успешности прирастает к коже, становясь панцирем. Родители встретили её привычным ритмом: мать — потоком вопросов-отчётов, отец — сдержанными кивками, руки которого по-прежнему были в краске, хотя он давно не выставлялся. Ужин прошёл, как презентация: Вэй отвечала отполированными фразами, и каждая отскакивала от родителей, словно горох от стены. Но ночью она нашла в шкафу свой дневник десятилетней давности и фотографию отца — молодого, в заляпанной краской куртке, перед вступительными в Художественное училище. Мир перевернулся: она похоронила свою мечту о рисовании, боясь повторить его судьбу, а он оказался тем, кто никогда не осмелился подать ей руку.

Вэй всегда выбирала надёжность, потому что надёжность — это язык, на котором её семья выражала любовь. Мать сравнивала её с соседской дочерью, потом с дочерью коллеги, и Вэй училась быть лучшей, чтобы быть достаточно хорошей. Архитектура была компромиссом: почти искусство, но полезное и почётное. Она не заметила, как сама выстроила собственную тюрьму — каждый одобренный проект оставлял после себя пустоту, а белые листы из детского сна преследовали её по ночам. Её слабость была в том, что она слишком хорошо слышала чужие голоса и слишком рано перестала слышать свой собственный. Даже слёзы, хлынувшие при виде детских рисунков, оказались для неё неожиданностью — она забыла, что умеет плакать....