Арина решила, что будет дышать. Это звучало глупо даже в её голове, но после писка монитора, после белого света операционной, после камня под щёкой и пустых глаз на троне — это было единственное, что она могла контролировать. Она лежала на полу зала, связанные запястья ныли, а над ней висел голос жреца, который называл её чужим именем и чужим преступлением. Смерть наследника. Солнечная кровь. Вода на рассвете. Она попыталась встать, но воин со шрамом через бровь положил ладонь на рукоять меча, и она поняла: здесь её слово «врач» звучит как оскорбление, а попытка спасти ребёнка — как признание вины.

Арина — детский реаниматолог из другой жизни, где она знала, как говорить с родителями после остановки сердца, где у неё были трубки и кислород, а не льняные верёвки и глиняная табличка на шее. Тридцать один год, сорок часов без сна, мальчик на столе — и вдруг она чужая жена в чужом теле, которое помнит дворец лучше, чем она сама. Она не умеет ходить по залу так, чтобы браслет звякнул правильно, не знает, почему служанки вздрагивают, когда она подаёт голос, не понимает, зачем прежняя хозяйка этого тела выцарапала на раме ложа слова, которые к утру аккуратно замазали. Она хочет одного: чтобы мальчик, которого она не убивала, остался жив, потому что пока он дышит — она тоже дышит. Но каждый её вопрос о чистой воде и свежем воздухе звучит как колдовство, каждое прикосновение к больному ребёнку — как новое преступление....