Марта Лесничая потеряла память о том дне, когда впервые поняла, кем хочет стать. Она отдала его медному скату с треснувшим сердечником — ветровому автоматону, которого привезли в мастерскую перед рассветом, холодного и чужого, с голосом из обрывков чужих записей. Автоматон помнил то, чего не должен был: имя, которым её называла мёртвая мать, запах пенькового каната, чью-то руку у узла в момент срыва. Егор Клин, мастер цеха, получил указание разобрать механизм до прихода городской службы. В его голосе было не приказ, а привычка: шесть лет долга, койка над мастерской, обещанная малая печать — всё это держало Марту крепче замка. Но в грудной раме она узнала собственную схему, ту, что придумала для игрушечных вихрянок, ту, что кто-то вставил в тяжёлого пристанного помощника, чтобы сэкономить медь и вес.

Марта чинит ветровых автоматонов, но до сих пор остаётся подмастерьем — почти мастерицей, почти свободной, почти имеющей право на собственную вывеску. Это «почти» она носит в себе шесть лет, и оно стало похоже на поводок. Она умеет слушать жилу запястьем, видеть старую соль под патиной, отличать аварийный узел от спешной переделки. Но умение не даёт ей права говорить вслух. Когда она назвала признаки нестандартной настройки, Клин напомнил, чья схема лежит в основе. Бумага фиксирует руку, не намерение. Марта привыкла молчать при посторонних, присчитывать слова, прятать за спиной ладони в медной пыли. Теперь молчание стало дороже — оно стоит кому-то жизни, а кому-то права на забвение....