Сюрейя услышала от отца твёрдое «нет» — и это «нет» обрушилось на неё не первый раз. Мужчина мечтал о Босфоре, о ветре, о воде, о любом месте, где не сгорают виноградники и не пахнет золой от филлоксеры. Но семейное поместье держало его в кулаке, как держало деда и отца. Десять дней он ходил по комнатам, дымил, вымещал злость на Суад, на гостях, на сестру Хаджер, которая смеялась в саду, пока Сюрейя мёрзла в доме. Пятьдесят лир — такая мелочь, такая неподъёмная стена между ним и воздухом. А потом Суад взяла его за руку и потянула на балкон, где ещё дрожали капли апрельского дождя, и он не пошёл — потому что пошёл бы, если бы мог.

Сюрейя шла против отца, против дома, против привычки молчать и кланяться. Суад шла против своего страха — страха, что муж уедет, а она останется, что привычка делить каждый день найдёт другой ритм. Они обе шли против той усталости, которая подкрадывается в браке незаметно, как тень от тополя. Вокруг них — виноградники, где нет винограда, комнаты, где гости смеются громче, чем разговаривают, и родственники, для которых чужое счастье — повод для злости....