Французы сокращали дистанцию. Пули стрелков уже стригли траву, а ядра из их батарей вырывали куски земли. И вот когда до редута оставалось не больше двух сотен шагов, Раевский повернулся ко мне:

— Пора, господин прапорщик. Покажи им свое чудо.

Я дал сигнал.

Из-за бруствера выдвинулись короткие, толстоствольные конструкции, мои «залповые установки». Каждая могла выпустить целый веер зажигательных гранат за несколько секунд. Мы в шутку называли их «органами дьявола», хотя по сути это был прототип будущей многоствольной артиллерии.

ВЖУ-УУХХ!

Первый залп осветил поле так, будто грянула еще одна заря. В небо взметнулись дымные шлейфы, а через миг перед французами разорвалась стена огня и металлических осколков. Крики, рваные силуэты, беспорядок, весь строй рассыпался, как лед под кувалдой. Ней, вместо того чтобы отступить, поднял саблю и кинулся вперед сам, пытаясь личным примером увлечь солдат. Новый залп встретил их еще на полпути. Это было не сражение, это была мясорубка, в которую они угодили, даже не понимая, что именно против них применили.

Раевский, не моргнув, приказал перезарядить.

— Еще сыграем для них, ребята. Музыка им понравилась.

Вдалеке, сквозь дым и грохот, я заметил в бинокль, как сам Наполеон подъехал ближе к линии атаки, заслонив глаза рукой, будто хотел получше рассмотреть, что именно рвет его центр. Пока редут Раевского гремел как кузница у черта на куличках, на правом фланге Платов со своими казаками действовал в своем излюбленном стиле. Казаки внезапно выскакивали из-за рощицы, пронзительно визжали, будто сами себя лупят, и тут же исчезали, оставив после себя перепуганных драгун, которые еще секунду назад думали, что они охотятся, а оказалось, что их самих обложили. Иван Ильич тем временем уже скакал вдоль линии, передавая команды, но, по правде сказать, больше следил, чтобы мой «секретный арсенал» не попал в руки французов. Его голос пробивался сквозь грохот, и я видел, как даже бывалые артиллеристы невольно выпрямлялись, когда он орал:

— Не дать им даже думать, что мы устанем! А ну-ка, все вместе, братцы!

— Ур-ра-аа!

— За Кутузова!

— За рассею-матушку!

В центре, у ставки, картина была почти театральная. Михаил Илларионович сидел в кресле, будто не Бородино вокруг, а летний вечер на даче. Тут в кадр врывается мой денщик Прохор с дымящимся тазом:

— Ваше сиятельство, пора бы ножки отпарить, чтоб не пухли, — заявляет он так серьезно, будто речь о боевом приказе.

Кутузов не моргнул, только бросил:

— Проша, мил-братец, если ты мне сейчас же не поставишь этот таз под француза, я сам тебя туда отправлю.