Но лучше видеть в окно.
Я знаю эту систему,
Ей давно всё равно.
Михаэль повернулся к Чёпе, озадаченный ещё не отмытым, но уже стриженным и бритым поэтическим дарованием. Не часто такое рядом прокатывается. Или прилетает в чугунке.
— Чего-чего ты сказал? А то и пропел? — округлил глаза оборотень. Давненько с ним стихами не разговаривали.
— Тыгыдык, чебаркуль! Было мясо, будет куль! — пробормотал Чёпа и покатился с полки. — Есть мозги, будет каша. Ешь мозги, радость наша.
Михаэль едва успел поймать колобка.
— Я тебе тыгыдыкну сейчас в Чебаркуль! — заявил оборотень и усадил Чёпу на место. Даже веник рядом положил, чтоб не катался. — Чего ты там бормотал про систему?
— Система как гангрена. Отрезай смело, не беси тело!
Михаэль аж присвистнул.
— Сиди смирно, антисистемщик. Сейчас купаться будем, выпарю из тебя всю дурь. Это у тебя, наверное, от закваски прокисшей газики пошли, несёшь невесть что. Или дрожжи в тебе завелись? А если грибы подхватил? Или это от головокружения головного?
— Грибы — не зубы, губы — не трава, срезай, покуда молода рука! — возмущённо воскликнул колобок и снова попытался укатиться. Но веник крепко держал оборону. Сработал как стопарь под колёса автомобиля — не туда и не сюда. — Авогадро! Пыча-пыч! Морда треснет как кирпич, — уже не так бодро добавил Чёпа.
— Вот только авангардов нам не хватало, — пробурчал Михаэль. — Мы тут монстры мирные. Никого не трогаем, баньку топим. Рано нам мордами трескать. Только если первые полезут, тогда и по морде дать не жалко. А пока тише будь. Я из тебя ещё не всю пыль вытряс.
Колобок только на месте подпрыгнул и ресницами захлопал, но попытка улететь, хлопая ресницами и взлетая, тоже провалилась. Оборотень хмуро посмотрел на Чёпу и подложил ещё и мочалку под бок, чтоб уж наверняка не укатился.
Колобки — они такие, только отвернёшься, а он шмыг в окошко и давай ко всяким зайцам, да лисам приставать, песни распевать двусмысленные. Никакой ответственности и инстинктов самосохранения. А если ещё и тазик какой найдёт, то на нём вместо горшочка улетит.
«Это у них, похоже, вместо транспорта. Любую кухонно-бытовую утварь угнать готовы», — прикинул Адов попутно.
Подложив дров, Михаэль дождался, пока распалятся угли. После чего разделся, повязался полотенцем на бёдра и маленькое полотенчико вокруг лба колобку повязал. А то кляп для рта какой-то получится. А поэту рот затыкать никак нельзя. Поэзии выход нужен. А то самого поэта разорвать может.
— Ты же потеешь?
Колобок кивнул и чуть не укатился снова, да мочалка помешала, потому как помимо головы, которая кивала, ничего у него не было. Ну, ещё уши, да те не в счёт, так как на голове и растут.