говорил: «Запомни, сынок, если у тебя вдруг оказалась пара лишних монет и поблизости случился какой-нибудь монах — не пожалей, закинь ему монетки. Никто не знает, что нас ждет на том свете, вдруг да на эти деньги потом можно будет прикупить пару ведер воды, или подкупить того черта, что будет мешать котел, чтобы не слишком усердствовал». Монах улыбался, звеня кружкой. — А что, старую колокольню уже снесли? — раздался любопытствующий голос за спиной. Карл обернулся. К ним, то есть к Карлу, монаху и купчику, подходил высокий молодой аристократ, из той породы, которую Карл терпеть не мог. Удивительно еще, что он сам несет свой чемодан, обычно за такими сынками сзади волочется толпа слуг, от подносильщика чемоданов до вытирателя носа. — Ну, ту самую, треугольную? — и голос и выражение лица аристократа были спокойными, но улыбка, казалось, витала в воздухе. Треугольная колокольня? Каким дураком надо быть, чтобы строить тре…? И тут Карл вспомнил, каким. Тем дураком, который живет в Шильбурге. Городе, который существует исключительно в анекдотах о глупости его жителей. Тех самых, которые тащили осла на крышу дома, потому что на ней выросла трава. Тех самых, которые сделали самую длинную колбасу на свете, но не смогли ее сварить, потому что она не влезала в горшок, а сложить ее они не догадались. Тех самых, которые собирались кучу земли из ямы сложить в другую яму, которую нужно было выкопать в два раза больше, чтобы в нее влезла и земля из первой ямы и земля из второй. Он только что чуть не пожертвовал деньги на постройку колокольни в городе дураков. От немедленной смерти жулика-монаха спасли две вещи: то, что Карл денег все-таки не пожертвовал и то, что их пожертвовал купец, оказавшийся самым большим дураком. Впрочем, судя по лицу купца, до которого начало доходить, от побоев монаха теперь спасет только чудо. Или ангел с белыми крыльями, спустившийся с небес. 6 Монах медленно отступал, пока не прижался спиной к стене. — А я думал, — не очень-то виноватым голосом произнес он, — что на севере эти истории не слышали. — А я с юга, — спокойно произнес Вильгельм, неторопливо подходя ближе. У него был трудный день, тяжелая неделя, отвратительный месяц и ужасный год. В таком состоянии нет ничего лучше, чем набить физиономию кому-нибудь, заслуживающему это. Дворянчик, с которым они ехали в одном омнибусе — только он сверху, а Вильгельм снизу — поставил на землю свой чемодан и натянул получше перчатки, видимо, собираясь присоединиться. Только холеный хлыщ в цилиндре наблюдал