— Не отдашь — я бумаги царю отдам. А тогда мимо плахи с топором тебе никак не проскочить будет.
— Так я же… — прохрипел я, — Не признался…
— Скоро признаешься.
У меня фантомно зажгло в правом боку.
— Не признаюсь, — с уверенностью, которой не испытывал, заверил я его, — Продержусь долго, а там и о том, что меня не по закону схватили, царь государь узнает.
— Да кто ж ему расскажет? — расхохотался Полянский, — Вокруг сисеевского терема все моими людьми окружено, мышь не пролетит, птица не пробежит…
Тут он запнулся, видимо, осознав, что запутался в метафорах. А ты, Григорий Дорофеевич, тоже нервничаешь. По офигенно тонкому льду ходишь, как говорил Кирпич. Если я продержусь еще хотя бы сутки — царь о твоем самоуправстве и так узнает. У него везде свои люди. Царские соколы везде летают и, хотя формально они к твоему Приказу относятся — подчиняются вовсе не тебе. Если продержусь сутки…
Только не продержусь я. Не смогу. Не выдержу.
Полянский не выдержал первым.
— Ладно, — сказал он, наконец, — Раз ты такой смелый да стойкий, посмотрим, как ты запоешь, когда рядом с тобой твою се… твою подружку вздернут да начнут горящим веником парить. А то и вовсе на кобылу посадят. Сейчас за ней людей и отправлю.
Глава Приказа тайных дел резко развернулся и выскочил из пыточной.
Я сжал кулаки. А что мне еще оставалось делать?
* * *
Я лежал в своей уже привычной камере, накрывшись полой кафтана — а смысл одеваться, если скоро потащат обратно? — когда ко мне ворвался Полянский.
— Как⁈ — зарычал он, бледный, как смерть, — Как ты это сделал?
— Не делал я ничего, — ответил я, поднимаясь и чувствуя, как внутри меня медленно разжимается пружина, до этого стискивающая сердце. Потому что кроме Полянского в камере никого не было. Ни Аглашки, ни Клавы, ни Насти — никого. А это значит…
— Как ты с проклятьем договорился⁈ Десять человек погибли, с места не сойдя, десять!
Пружина лопнула с никому, кроме меня, не слышимым звоном. Сработало! Сработало!
* * *
— Голос… — тихо пробормотал я, идя к ожидающим меня конвоирам, который сейчас вывезут меня из терема. Голос промолчала, и я уже облился потом, но тут эта бестелесная стервочка все же соизволила откликнуться.
— Слушаю тебя.
— Все, кто придет сюда и станет здесь командовать или на живущих здесь нападать — не гости.
— Ну ладно, — лениво протянула она.
* * *
Как я уже говорил — на Голос никакой надежды, она своенравная и несговорчивая. Спокойно могла проигнорить мою просьбу. Но нет, умничка моя бестелесная, все сделала правильно, спасла моих девочек, молодчинка.
— Как ты с проклятьем договорился⁈ — Полянский навис надо мной как стервятник над падалью… Блин, не самое удачное сравнение…