Да и кто я собственно такой — бедняк, побирушка? Не лучшие карты мне сдала судьба. Бегаю от стражи, как управдом Бунша от опричников. Может быть, Никос скажет хоть что-то хорошее? Мол, концепция поменялась: теперь ты не бомж, ночующий под мостами, а принц Персии.

Вот и он, легок на помине, принес питу с кусками жаренной рыбы, лепешку и кусок сыра. И стражу с собой не привел. А жизнь-то налаживается…

Я, чуть не урча от удовольствия, поглощал запечённый на углях люфер, заедая это лакомство пропитанной рыбьим жиром питой. Даже вино из бутылки уже не казалось таким кислым. Но стоило мне откусить кусок теплой лепешки, как я его с отвращением выплюнул.

— Что за гадость?

— А что ты хотел? — развел Никос руками. — В монетах все меньше серебра, все дорожает процентов на десять в год, а за ценами на продукты внимательно следят слуги султана. Вот пекари и выкручиваются. Добавляют в тесто все подряд: известь, древесную пыль и даже грязь с пола. Голову бы отрубить тому визирю, кто придумал билонную монету.

«Ага, — сообразил я, — билонная — значит, не из чистого серебра, а сплав. Чем больше посторонних примесей в одной монете, тем она дешевле. Такая себе древняя инфляция.»

Никос тем временем завел шарманку торговцев на все времена, жалуясь на тяготы жизни коммерсантов.

— Ничем их не напугаешь, когда надо семью кормить. Каждый день сераскир лавки обходит, его служки могут и за ухо к двери торговца прибить, обмазав голову медом, и лупят палками по пяткам каждого второго. Тебе вон тоже досталось, — он кивнул на мои ноги, «украшенные» старыми шрамами.

— Меня-то за что?

— Так ты в моей бывшей лавке в Галате стоял. Конкуренты донесли, что у нас подделками торгуют, как настоящим анатолийским ковром. Вот сераскир и приперся.

— Как же можно подделать килим? — удивился я.

— Все можно, если с умом, — хмыкнул Никос — Если уменьшить количество узелков на дюйм пряжи, хорошая экономия выйдет.

— Выходит, бакшиш тебе, а палки мне?

— Ну, что ты снова начинаешь? Мы же это сто раз обсудили. Кстати, ты же только что утверждал, что ничего не помнишь.

— А я и, вправду, ничего не помню. Но сложить дважды два не трудно. Ты мне лучше расскажи, как я докатился до жизни такой.

Долгий и путаный рассказ Никоса, под который я дожевал все, что было мне выдано на поздний обед, слегка приоткрыл картину моего прошлого, хотя и остались белые пятна.

По его словам, был я родом из преуспевающей семьи Варвакисов, торговцев коврами с Ионических островов (тут мое сердце пропустило удар: слишком схожи были фамилии Варвакис и Варваци, девичья фамилия моей матери). Скупали козью шерсть у пастухов, везли ее в Албанию или боснякам, а там забирали готовые килимы, которые отправляли Никосу в столицу Империи. Но потом началась война за независимость. Александр Ипсилантис поднял белое знамя революции, и вся Греция умылась кровью. Не уцелела и моя семья. Очередной набег карателей-албанцев и турецких солдат опустошил наш остров. Отца прикончили на пороге нашего дома, как и все мужское население нашего поселка, а всех женщин увезли на продажу. Юнец с пылающим отмщением сердцем, я отдал семейный корабль на службу повстанцам и до самого конца войны сражался с турками, смотрел не раз смерти в лицо и даже проливал кровь. Когда, наконец, подписали мир, я вернулся домой в начале 31-го года.