Последний дурак или редкий жадина откажется платить в такой ситуации.

— Согласен! — коротко и не торгуясь ответил, отошел в угол, залез в мотню и вытащил из тайного мешочка последний золотой.

— Сиди тут и жди, — равнодушно приказал палач, принимая мой дукат.

Я присел на корточки у стены. Меня продолжала бить мелкая дрожь.

Примерно через час ожиданий, когда я уже был на грани от ужаса, вошел знакомый мне начальник стражников и двое надзирателей. Они сняли с меня куртку. Некрепко связали моим же кушаком руки. Нож и феску бросили прямо на пол. Выволокли меня во двор и швырнули на землю. Шест, который я уже видел, лежал рядом.

Помощники палача привычно опутали мне ноги веревками, пропуская их через шест аккуратными кольцами. В итоге, ноги оказались прижаты друг к другу и к шесту. Потом они его приподняли и стали вращать: веревки крепко впились мне в щиколотки. Руки освободили, оставив кушак валяться в пыли.

Подняли шест так, чтобы мои пятки торчали строго вверх. Я до боли вцепился пальцами в землю.

— Не хочешь признаться? — равнодушно спросил меня офицер, присаживаясь на корточки рядом.

— В чем? В чем мне признаваться? Меня не было в доме Никоса, — соврал я, стараясь быть убедительным.

— Ага, заговорил, — ответил довольным тоном начальник — Все вы прекращаете игру в молчанку, когда над пятками нависает палка. Почему розги?

Он уставился на фалакаджи, но тот лишь пожал плечами:

— Закончились палки, новые не завезли.

— Тогда старайся, — спокойно принял эту новость офицер. Видимо, сцена ему была привычной. Я не исключал, что палач с ним поделится.

— Начинай, — кивнул офицер фалакаджи.

— Эй, эй! Я же не ответил. В чем признаться? О чем вы спрашиваете? — закричал я с земли.

— Успеешь, — усмехнулся офицер и повторил. — Начинай!

Просвистела розга, ее удар ожег мне пятки. Но больно не было, скорее неприятно.

— Раз! — сказал фалакаджи.

— Признаешься ли ты в краже денег и прочего имущества у Никоса Теримоса? — твердо спросил начальник стражников.

— Нет! Вашей щекоткой меня не напугать! — ответил с наигранной бравадой. И тут же розга снова свистнула в воздухе.

— Два! — повторил за экзекутором офицер. Видимо, для отчета.

С каждым ударом боль нарастала. Она огненной волной проходила по телу, отдаваясь прямо в мозг. Нестерпимо заныли почки. Я в первый раз закричал, извиваясь всем телом и выгибаясь, опираясь на затылок.

Вокруг толпились заключенные. Ни одно лицо не выражало поддержки или сочувствия. Когда я крикнул от боли, какой-то чатлах громко засмеялся.

Я сразу потерял счет ударам и не обращал внимания на слова офицера, продолжавшего вслух считать и спрашивать меня после каждого удара, не хочу ли я, чтобы все закончилось и, кажется, что-то про золото.